Всё ещё

      – Не справился.       Запястья Дазая Осаму чисты. Но он продолжает бинтовать их с завидным упорством изо дня в день в течение уже порядочного количества лет, ровно с тех самых пор, как губы в первый раз – не наедине с собой, а при всех, громко и уверенно – отчеканили: "Я собираюсь покончить с собой."       – Не имеешь права.       На тонких руках с кончиков пальцев вплоть до плеч действительно нет ни одного умышленно нанесённого пореза, ожога или любой другой травмы. На шее – тоже. Но белые полосы, плотно обхватывающие участки тела здесь и там, бросаются в глаза, будто крича об обратном каждому встречному.       – Пытаешься привлечь к себе внимание, не так ли?       Придумывать новый способ уйти из жизни так забавно. А ещё забавнее – со смехом и в мельчайших подробностях расписывать его окружающим, наблюдая, как искажаются в страхе или даже негодовании лица. Правильно. Пусть думают, что он шут гороховый, единственное удовольствие которого – делать другим больно этими словами и идущими вслед за ними поступками. Пусть сердятся и злятся, отвешивают подзатыльники, надеясь выбить дурь из головы. Пусть упрекают. Пусть требуют прекратить и заткнуться. А где-то порой и насмехаются... Пусть.       – Хватит преувеличивать!       Чем нелепее и безрассуднее будет эта игра со смертью, ведущаяся напоказ, тем лучше. Она как барьер, надёжная преграда, не позволяющая принимать всерьёз ни одну его причину уйти из жизни. Не позволяющая докопаться до истинной сути, насквозь изъеденной червоточинами.       – Да ты не имеешь понятия, что такое настоящая боль.       Может быть. Но неким мутным, саднящим чувством, как осадком, вечным клеймом, помечалась каждая новая попытка. В конце концов, само это начинает разрушать изнутри, сильнее самого опасного яда из шкафчика в личном кабинете Огая. Запястья Дазая всё ещё нетронуты, но лишь потому, что душевные трещины, сколы и надломы, источающие тот самый яд, с лихвой замещают следы от лезвий. Только жаль, что сердце не забинтуешь. Не покроешь тремя слоями марли, оберегая от новых и новых ранений.       – Посмотри вокруг, столько людей тебя поддерживает!       Когда пришлось покинуть Мафию, рядом не осталось никого. Нет, можно было попросить помощи, и даже было бы кому откликнуться на этот отчаянный призыв... Если бы до этого он не успел уже испортить абсолютно всё и со всеми тем бессмысленным барьером ядовитой холодности и желания как можно скорее умереть красиво . И действительно, прежний Осаму, верный член Портовой Мафии, в какой-то степени умер тогда. А вместе с ним ещё одна частица откололась от сердца, обнажая гниль, поразившую всё его дно. И, чтобы эта гниль не поразила более никого, не стоит подпускать людей слишком близко.       – Гнусный предатель, мог бы хоть записку оставить..       Всё тогда произошло настолько быстро и внезапно. Буквально в один вечер пришлось раствориться в никуда, а вслед за этим утопить и все прежние хвосты, связи, знакомства, привычки, даже саму манеру выражаться... Никто не должен знать, из какого ада он заявился в Вооружённое Детективное Агентство.       – Относиться так к своей жизни – глупо и безответственно!       Новый круг общения – совершенно отличный от прежнего. Здесь принято искренне заботиться друг о друге, пусть даже каждый проявляет это по-своему... И уж тем более никто не размахивает пистолетом перед другим за ошибку на задании или не сданный вовремя отчёт. Но пришедший туда Дазай уже пропитан насквозь самоуничтожением, и, словно ртуть, его уже не извлечь из души. А потому – новая, ещё более дурашливая маска.       – Неужели нет ничего, что способно действительно помочь? Если бы можно было начать всё сначала... Это бы не оказало никакого эффекта, что уже доказано предыдущей сменой организации. Ничто извне не поможет избавиться от разложения, если оно идёт изнутри. Ничто не научит суицидника любить жизнь, пока он сам не решит, что готов к этому и может переступить через все свои маски, признать свою внутреннюю слабость. Признать и, наконец, вернуться к тому, кто сможет дать поддержку. И это решение лишь на словах и со стороны кажется лёгким.       – Зная тебя, можно сказать, что это наступит никогда.       – Но мои запястья всё ещё чисты, коротышка. Разве ты не видишь?