Не против

Из-под шин велосипедов сверкающими веерами взметаются капельки воды, словно светящиеся изнутри, и с мягким шелестом вновь рассыпаются по земле, вторя свистящему в ушах ветру. Летнее солнце робко выглядывает из каждой лужи, но вновь и вновь разбивается колесами на сотни солнечных зайчиков, взлетающих в воздух вместе с каплями. Киллуа умиротворенно жмурится и, не переставая крутить педали, закидывает обе руки за голову. — Сможешь так же? — бросает он догнавшему его Гону, утирающему с висков пот. Лишенный, в отличие от друга, возможности переключать скорости, для подъема в горку он вынужден прикладывать гораздо больше усилий, а потому успевает несколько запыхаться. Однако задора в нем не убавилось — янтарные глаза так и лучатся энергией и извечной решимостью. «Сам ведь виноват», — хмыкает Киллуа, вспоминая, как самозабвенно Гон уверял, что другу стоит взять велосипед получше, а он якобы управится и с таким. — Я никогда не пробовал… Как-то в голову просто не приходило, — серьезно тянет он, будто бы удивляясь самому себе. Но поймав взгляд друга, мгновенно загорается азартом. — Смотри, я тебя еще превзойду! — Конечно, удачи, — ехидно фыркает Киллуа и, прикрыв глаза, демонстративно потягивается. Дорога, на удивление ровная и прямая, как раз начинает свой спуск, и вековые деревья Китового острова проносятся мимо так быстро, что становится трудно выделить из темно-зеленой стены отдельные стволы — не то что осмелившиеся выбраться из-под полога леса редкие грибы, которые тетя Мито поручила прихватить с собой. «С такими великанами посоперничает разве только Миллуки», — не удерживается Золдик, бросая по сторонам ленивые взгляды из тени густых ресниц. Склонив голову набок, он вскоре находит глазами вновь отстающего, но быстро набирающего скорость Гона, и с интересом наблюдает за его попытками повторить незамысловатый «трюк». Сосредоточенно сведя брови к переносице, тот сначала сжимает руль так, что пальцы бледнеют от напряжения, а затем в один миг раскидывает руки в разные стороны. Мокрые колеса выписывают на асфальте извилистые линии, пока Гон ловит равновесие и смешно размахивает руками, как крыльями. Его губы плотно сжаты, глаза широко раскрыты, взгляд тверд, и Киллуа ловит себя на мысли, что вот-вот вокруг раскачивающейся на сидении фигурки вспыхнет ослепительным пламенем нэн. Однако уже через секунду велосипед выравнивает свой ход, и охотник, поймав ту самую точку баланса, скидывает все напряжение и радостно подскакивает на месте, чуть не потеряв ее снова. — Видел, видел? С первой попытки! — Он высовывает язык, поравнявшись с товарищем. — А ты еще нос задирал! Киллуа вновь шутливо фыркает и отворачивается. И все же не может не признать, как его задевает тот факт, что друг всюду умудряется нагнать его; чувство это неприятное, порой гнетущее настолько, что вызывает неконтролируемое желание отвесить сопернику крепкий подзатыльник. Однако удовлетворения, как помнится, подобные действия не приносят: Гон лишь из раза в раз отвечает жалостным «За что?», искренне не понимая чужой своеобразной зависти. Поэтому Киллуа давно пришел к выводу, что единственным способом насытить свое эго остается поиск прочих слабых мест товарища. Ведь он не собирается давать ему спуску! С такой мыслью мальчишка мгновение ерзает на сидении и закидывает ноги на раму, а затем снова расслабленно отклоняется назад и с вызовом впивается взглядом в сияющие янтарные глаза. Велосипедная цепь монотонно трещит, пока педали с тихим шорохом продолжают прокручиваться по инерции, но все звуки тут же остаются далеко позади, тонут в проносящемся мимо теплым воздухе, как редкие листочки — в потревоженных ребятами лужах. Однако голос Гона не сдуешь с заданного курса каким-то ветром: — Ух ты, здорово! — восторженно кричит он, на что Киллуа морщит нос и выжидающе складывает руки на груди. — Ах, так это вызов? Охотник раздумывает пару секунд, а затем, воодушевленно улыбаясь, хватается за руль, приподнимается с сиденья, выпрямляя ноги и устанавливая педали на одной высоте, и порывается снова отпустить ручки. Не успевает он выпрямить спину, как тут же теряет равновесие и не слишком удачно приземляется грудью на раму, чудом не теряя управления и продолжая спуск. И смеется — отнюдь не разочарованно и очень заразительно. Киллуа не до смеха: хотя моментов, когда непоседливый друг своими опрометчивыми действиями заставлял его сердце то тяжело стукаться о грудную клетку, то подскакивать к горлу, то, наоборот, проваливаться куда-то вниз и совершать прочие невероятные пируэты, не сосчитать, привыкнуть к таким испытаниям непросто, если вообще возможно. С одной стороны, что станется с этим дураком, восстанавливающимся после тяжелых переломов за пару недель, а с другой — всякое ведь бывает. Или, может быть, он просто слишком привык перестраховываться и беспокоиться по пустякам? Но глядя на эту по-детски искреннюю улыбку, на отливающие всеми оттенками леса длинные пряди, на тонкую гибкую шею, крепкие загорелые плечи, ему не хочется думать о плохом. Хочется полностью отдаться пышущей вокруг жизнью природе, позволить покорить себя лучистому солнцу, нежному игривому ветерку, многообещающему запаху надежды и летней свежести, разморить теплом и соблазнить душистой мягкой травой. Хочется дышать густым соленым воздухом, дышать и верить, что впереди их ждут только такие же светлые дни, наполненные теплой повседневностью, случайными касаниями и шутливыми соревнованиями, изредка перемежающиеся увлекательными авантюрами… Но только изредка — так, чтобы хватку не терять. Хочется оборвать все связи со злополучной семейкой, полностью овладеть нэн, заполучить окутанный тайной «Остров жадности» и отыскать наконец пропащего отца Фрикса. А потом Киллуа на очередном ночном пикнике у темной воды скажет, что все же нашел свое призвание и жизненный путь, скажет, что теперь собирается воплощать собственные идеи, как и было условлено во время их первой лесной вылазки. И скажет, что нашел свой смысл в нем, в Гоне. И они навсегда останутся такими же юными, свободными, пылкими. Хочется так же изо дня в день незаметно коситься на сияющий профиль Гона, целеустремленно смотрящего только вперед; ненавязчивым хранителем всегда быть рядом, наслаждаясь такой непривычной душевной близостью; поправлять одеяло друга, проснувшись посреди ночи от пинка чужой ноги, или чувствовать сквозь дрему, как кто-то, пробудившийся по той же причине, накрывает одеялом его. Хочется верить, что все неприятности уже позади. -…да, Киллу-а? За секунду до того, как мир Киллуа полетит кувырком, время замирает, густеет под палящим солнцем шоколадным пудингом тети Мито, который так полюбился Киллуа, застывает вязкой сосновой смолой. Капли древесной крови наливаются светом, мягко мерцают, переливаясь от ослепляющего золотистого до глубокого и тревожного темно-янтарного, завораживают, растекаясь быстро стынущим соком по венам. И смола эта — глаза Гона. Широко раскинув руки с раскрытыми ладонями, будто пытаясь обнять сразу весь мир, демонстрируя таким же чистым безоблачным небесам свою лучащуюся отчаянным восторгом душу, он выныривает из потоков пронзительного света, источником которого, кажется, и является. С самого начала спуска улыбка не соскальзывала с его лица, и сейчас усыпанные смуглыми веснушками щеки мягко собираются у скул. Если бы это мгновение действительно не кончалось, всемирное потепление, пожалуй, давно превратило бы поверхность планеты в один огромный океан. И когда это сияющее дитя света наконец вопрошающе смотрит ему прямо в глаза, Киллуа чувствует, как земля уходит из-под ног. Нет, не земля — велосипедная рама. Извернуться и успеть ухватиться за ручки не получается, поэтому Золдик моментально теряет равновесие и летит на землю. Небо несколько раз беспорядочно сменяется необъятными стволами деревьев, и то справа, то слева, то вовсе где-то вверху мелькают иглы шевелюры Гона. Когда мир перестает кружиться, Фрикс внезапно появляется прямо перед Киллуа. Разодранный при падении локоть неприятно саднит, ноет и ударившаяся о корпус велосипеда нога, так еще мокрая земля неприятно липнет к коже. Но сильнее всего грызет злость на самого себя. Засмотрелся, дурак. Только он хочет выдать какую-нибудь остроту в оправдание не то перед Гоном, не то перед собой же, как замечает протянутую руку. — Зато теперь я точно уверен, что ты не использовал нэн, — сочувствующе хмыкает охотник, из глаз которого быстро испаряется жгучий страх. — До такой подлости я бы не опустился. — Золдик закусывает губу и опускает голову, спешно принимаясь вытирать мокрую от дождевой воды руку о штаны. Мысль о том, чтобы подняться самому, ему почему-то в голову не приходит. — Очевидно же, что я владею им куда лучше тебя, поэтому так было бы нечестно, сам понимаешь. — Эй! А не слишком ли ты самоуверен? — Гон прыскает без малейшего оттенка обиды и, не моргнув глазом, перехватывает грязную ладонь и тянет на себя. — Хотя это было здорово! А Киллуа все никак не может привыкнуть, что ему подают руку. И пока не может научиться ее принимать. Но, в конце концов, его превосходство в области езды на велосипеде было подтверждено. *** Разумеется, одна маленькая победа не способна удовлетворить его эго. Разумеется, десяток побед также не способны его удовлетворить. Поэтому Золдик продолжал бросать товарищу новые вызовы — благо, изобретательности ему не занимать. «Однажды тебе станет интересно, кто из вас сильнее, — сказал при встрече на экзамене братец Иллуми. — Однажды, Киллу, тебе захочется его убить». Но тот гонит навязчивые мысли прочь, зарекаясь вспоминать о своей семейке. Он никогда не станет заложником кровных уз, никогда впредь не подчинится провокациям Иллуми, и больше никогда не будет соответствовать его эгоистичным выводам. Он — другой. Он теперь с Гоном. Но неприятное чувство, щемящее где-то в груди, когда Гон перехватывает удочкой лягушку, по которой не попал Киллуа, все же не дает покоя. И тут же рассеивается, как только он метко сбивает своим поплавком яблоко, падающее прямо на покрытую жесткими темными волосами макушку. «С чего бы мне было интересно, кто из нас сильнее, — говорит себе Золдик, довольно хмыкнув, и растягивается у корней яблони. Фрикс морщится, кисло потирает голову и тоже облокачивается на ствол дерева, в тени которого друзья укрываются от полуденной жары. Лягушка исчезает в зарослях. — Я и так это знаю. Мне просто нужно… подтверждение?» Именно поэтому у мальчишек банально не остается времени скучать — что ни день, то соревнование. Стоит одному заподозрить, что он в чем-то проигрывает другому, тут же объявляет турнир, и что только не побывало уже его темой! От прыжков в высоту до бодрствования несколько дней кряду (в чем Киллуа, конечно, превзошел своего оппонента), от гляделок до задержки дыхания под водой (где Золдик выиграл, по словам Гона, лишь потому, что пнул его, как только начал задыхаться, и выбил из легких весь воздух), от поедания на скорость до «камень, ножницы, бумага» (и сколько бы реваншей бывший убийца ни требовал, охотника победить не мог, в итоге списав все на невероятную удачу), — они торопятся испытать свои силы во всех доступных областях. Редкие поединки оканчиваются ничьей, как, например, испытание выдержки в зарослях жгучей крапивы, которые обоим пришлось покинуть по требованию тети Мито — они не терпят отлагательств. Хотя оба молча начислили победу себе. Да, Киллуа не слишком ревностно относится к честности своих выигрышей, если после демонстрации способностей Фрикса не теряет уверенности в собственных. Справедливо отметить и то, что не меньшую важность для него имело не только получение подтверждения своего первенства, но и ненавязчивое напоминание об этом другу. Но когда Киллуа внезапно обнаруживает, что Гон целуется лучше него, дух соперничества куда-то улетучивается. Плавиться в объятиях сильных загорелых рук, беспрекословно подчиняться каждому их движению и полностью доверяться оказывается на удивление приятно, настолько, что проигрыш в навыке не вызывает и малейшей товарищеской обиды. Напротив, он совершенно не возражает, когда Гон, ткнувшись носом в алеющие щеки Золдика, с победным видом заявляет: «Я победил!». Здесь, так уж и быть, Киллуа готов уступить. Но он не против только потому, что чужое превосходство может быть ему так полезно…