Как в сказке про Черную курицу, только хуже

Polnalyubvi — Кометы

Когда еще Небо было кристально чистым и сквозь него можно было увидеть звезды, жили на земле величественные Птицы. Крылья их блестели на Солнце тысячами огней, клюв был острым, как клинок, выкованный горными королями* в подземелье, а глаза холодными, как айсберги Гренландии. Пели они чистую ладную песню, убаюкивая планету своим голосом, и не было места счастливее этого. Птицы жили в высоких скалах, что омывались бесшумными водами, и следили за Планетой, чтобы вращалась та вокруг Солнца, чтобы днем наступал день, а ночью ночь, чтобы после засухи шли сильные дожди, а вода в водоемах поднималась сразу же после схождения снега. Птицы миллионы лет следили за землей, глаза их устали, а когти вросли в скалы, но как стражникам, несшим службу, не положено им было покидать своих мест. Лишь изредка они поднимали глаза к Небу, мечтая когда-нибудь приблизиться к Солнцу, погреться в его лучах и размять уставшие крылья. Но запрещено было Законом, и никто ослушаться его не имел права. Там, где планета ближе всего к Солнцу, сидела Жар-Птица. Ее яркие перья закрывали от зла половину континента, но мало было ей сидеть на месте и мир сохранять. Слышала она, как другие восхищаются ее перьями, и с каждым днем гордыня в ее сердце становилась больше, пока не вырвалась наружу и заполонила разум. И вздумала Жар-Птица оставить планету и коснуться Солнца, потому что только она была этого достойна. И взмыла она в Небо в день, когда на деревьях стали появляться почки. Земля, потеряв тень от крыльев, тут же превратилась в пески, озера высохли и нечем стало дышать. Но Жар-Птица уже этого не видела, она летела к яркому Солнцу, счастливая и гордая. Ее крылья переливались ярким пламенем; не было Птицы красивей во всей Вселенной. Не понравилось это другим, и расправили они уставшие крылья, щелкнули острыми клювами и взмыли вверх. Схватила одна из птиц Жар-Птицу длинным-длинным носом и потянула вниз к земле, где уже бушевало зло — высокие волны проглатывали острова, молнии разрезали стволы деревьев, а войны поглотили разум обитавших на ней существ, но успела Жар-Птица коснуться Солнца, и разгневался Он, потому что Закон был нарушен. И закричали тысячи голосов мантру «что-же-ты-наделала», и разлетелось эхо по пещерам, где сидели они прежде, да так и осталось там. И поняла Жар-Птица, какой страшный грех совершила, но поделать уже ничего не могла, слышала, как плачут братья и сестры, как пытаются вернуть мировой порядок на земле, но слишком слабы они становились с каждой минутой. Крылья их иссыхали, перья летели по миру, путаясь в залитой кровью земле, клюв уже был не таким острым, а пение не напоминало колыбельную. Смотрел Он на детей своих, и слишком жалко ему их было. Несправедливым казалось наказывать всех из-за одной ошибки. И задумал Он дать им второй шанс, прожить жизнь маленькую, но насыщенную, и спустил их Он в мир людской да прикрепил к каждому человеку. Как яркие маяки вели они маленьких людей по жизни, помогая им смысл находить, а коль не получалось — заново начинали. И крутилась так планета снова. Войн и бедствий стало меньше, а если и случались, то только потому, что Птицы не уследили. И испокон веков так жили люди, и другой жизни уже не помнили. 1. Скала острым пиком касалась кромки неба, протыкая насквозь рассветное марево и исчезая где-то высоко-высоко в колыбельных звезд. Антоний прищурился, стараясь разглядеть маленькую точку, все выше поднимающуюся к солнцу, смотреть становилось больно. Его psychí грозовой тучей прирос к побережью. Волны разбивались о высокие когтистые ноги, но тот не двигался. В глазах — гнев, крылья вздыблены, и казалось, что они уже слились с иссиня-черным цветом волн, такие же темные и пугающие. — Тише, — сказал Антоний, рукой проводя по макушке psychí; тот только раздраженно дернулся. Густые разводы от самой макушки поползли к сердцу. В нем клокотал такой гнев и обида, что стало не по себе. У Антония у самого на душе был штиль, тихий, мягкий. Человек в небе его совсем не волновал, да и подумать только — смастерить крылья как у птиц. Неужели возомнил себя Богом? Он же человечишка, небо его не примет, потому что чужак и не достоин, как и любой из них. Когда Антоний поднял взгляд снова, пытаясь отыскать на небе маленькую точку, psychí закрыл глаза и невесомо коснулся острым длинным клювом лодыжки. Маленькая точка стремительно падала в воду, так и не коснувшись небесного золотого шара. Воды Эгейского налились таким холодом, что Антоний в ужасе отшатнулся, кожаными сандалиями переступая на сухие камни. Он был готов поспорить, что на небе зажглась новая звезда. Всего минуту назад ее там не было**. 2. Антон нервно курил сигарету, не решаясь включить радиоприемник. На душе скребли кошки, и даже дух застыл, внимательно смотрел куда-то в небо, не мигая. Ему казалось, что аист все чувствует, на то он и дух, но спрашивать боялся. Тот вообще себя странно вел, ушел в себя и признаков жизни не подавал, вибрировал синими всплесками, словно пытался о чем-то предупредить, но не мог. Апрельское солнце танцевало на обшарпанном подоконнике сальсу, и хотелось вздохнуть, успокоиться, услышать снова родной голос друга, но тот высоко-высоко в небе пересекал мезосферу, а может уже и стратосферу. Снова задержался, а говорил, что ко дню рождения придет, но как всегда — служба есть служба, долг перед Союзом и светлые планы. Антону на эти планы, честно говоря, было чихать, если речь заходила о… Думать было страшно. Казалось, в ушах набатом, прорываясь сквозь помехи, звучал голос, такой спокойный и смутно знакомый. Может, по телевизору его слышал, вот и отложилось? Отдельные фразы про «Зарю» и лунную ориентацию всплывали и тут же потухали, не обретя никакого смысла и не внеся ясности, словно сам находился в капсуле, смотрел на приборную панель, а вокруг бесконечные кнопки-рычаги-передатчики. По коже побежали мурашки, Антон кинул окурок в пепельницу и длинными пальцами впился в край подоконника, как и дух, устремляя взгляд в голубое небо. Глаза начали слезиться. С ума уже сходил от волнения. Дух вдруг резко дернулся и расправил прозрачные крылья, готовясь взлететь. По телевизору поползла картинка с «Лебединым озером», и Антон понял, что случилось, и в груди расползалась огромная дыра. «Заря» превратилась в огненный шар и шла к земле, забирая у него самое ценное. Солнце, космос и мысли о светлом будущем уничтожили в нем все. Апрель шестьдесят седьмого будет сниться в кошмарах***. 3. Антон, едва дотягивая подбородком до высокого подоконника, приподнимается на кончиках пальцев и смотрит на черное небо, утонувшее в гари заводов и выхлопных газах. На картинках в книжках художники упорно выводят большие звезды, что пятилетнему Антону кажется глупостью. Разве они существуют, эти звезды? Как они могут существовать, если их не видно? Антону пять, и жизнь только начинается. Мама каждое утро отводит его в детский сад, зимой заставляет надевать колготки, просовывает резинку от варежек в куртку, завязывает шапку-ушанку под подбородком. Антон начинает сердиться и делает все это сам, когда понимает, что теперь он единственный мужчина в доме. Точнее, в их маленькой квартире. Папа уходит незаметно. Просто в один день Антон замечает, что в ванной нет его бритвы и шампуня. Он мчится в родительскую комнату и раскрывает огромные дверцы шкафа — одежды тоже нет. Мама не плачет, она выдавливает из себя улыбку, чтобы его не пугать, но он все понимает, хотя еще и маленький совсем. Ее душа, сложив крылья, сидит на промёрзшем от сквозняков подоконнике и заглядывает в глаза, мигая убаюкивающим сине-прозрачным светом. Сестра каждый вечер просиживает у этого окошка, она уже большая, ей десять! Она даже сама может сходить в магазин и купить продукты из списка. Читать она тоже умеет, чему Антон завидует. Она в третьем классе, уже отказывается носить белые бантики на хвостиках и говорит маме, что сама может сходить в ванную, не надо ей там помогать. Маленькому Антону она кажется авторитетом, хотя слова такого не знает, и постоянно твердит «хочу как у Вики». Когда Вике исполняется тринадцать, Антон ей завидует. На ее плече теперь сидит полупрозрачная душа в виде сойки, она еще совсем блеклая, потому что связь не окрепла. Вика смотрит на нее с благоговением. Тринадцать лет — важный возраст, теперь у нее есть проводник. Антон заканчивает только первый класс, но мама уже волнуется, что в его голове гуляет ветер. Он думает только о том, как в школьном футбольном матче обыграть дразнящего его Толика и как наскрести мелочи на чупа-чупс в ларьке у дороги. Ссадины не сходят с коленок, локти ободраны, а передний зуб, как назло, качается. Он весь чумазый, но счастливый возвращается домой. Мама сетует, что только постирала его спортивные шорты, Вика огрызается, когда он просит поиграть на компе. Когда они дома, мамина душа усаживается у окна, вычищает просвечивающие синие перышки и иногда косится в окно, как будто что-то замечает. — Мам, а почему она так? — спрашивает Антон, отправляя ложку невкусного рассольника в рот. Мама заканчивает мыть посуду и смотрит, вытирая руки полотенцем, на свою душу. — Может ждет чего-то, — говорит она. Антону хочется спросить — «Папу?», но он эту мысль отметает, потому что боится сделать маме больно, а та как будто в его наивных глазах все читает, но ничего не говорит. — А когда ко мне душа придет? — спрашивает Антон. Он знает эту сказку наизусть. Мама рассказывала ее сотни раз, но Антону так нравилось ее слушать, он просил ее чуть ли не каждый вечер. Лежа на кровати, смотрел в открытое окно на ночное небо, и ему казалось, что где-то там живет его душа, его Птица. Интересно, какая она будет? С мальчиками во дворе они, конечно, представляли орлов. С острым взглядом и цепкими лапами. Такая бы душа сделала его главным во дворе, все бы хотели с ним играть, и никакой Толик со своими обзывательствами не рискнул лезть. А вдруг у него будет сова? У героя его любимой книги была большая белая сова, которая в конце концов помогла победить злого волшебника. Антон бы ее очень любил, придумал ей самое волшебное имя, и сойка Вики рядом не стояла… — Исполнится тринадцать, и придет, — мама ставит перед ним чай с лимоном и сахаром. Ее душа вытягивает шею и спрыгивает с подоконника, мама берет ее на руки и садится напротив Антона. Улыбается так по-домашнему и пододвигает к нему вазочку с конфетами. В мае, когда Антону уже как месяц десять лет, в доме прорывает трубу, и приходится вызывать слесаря. Антон, поджав коленки, сидит на кресле со сломанной ногой (спорт — сила) и наблюдает за маминой душой, которая прозрачной голограммой (да, теперь он знает новое сложное слово) плавает как заведенная от тамбура к залу и хлопает крыльями. Мама волнуется, что соседи потребуют оплату ремонта, а у них совсем нет денег. Она обзванивает всех подруг, пока Вика ведрами выливает воду в ванную. Слесарь — высокий дядька с чуть поседевшими волосами и широкой улыбкой застывает в коридоре. Антон видит со своего места, как его душа в виде тетерева проходит в их небольшую квартиру сквозь маму и чуть ли не делает реверанс перед маминой душой. Слесарь неловко улыбается и краснеет. Вика так и застывает с полным ведром в руках. Сойка на ее плече радостно подпрыгивает и нарезает вокруг люстры несколько кругов. Так в их квартире появляется новый член семьи. Мама становится счастливее, а следовательно, и Антон. Антон считает дни до своего дня рождения. Когда стрелка часов застывает перед полночью, ему кажется, что он перестает дышать. Ничего не происходит, ровно как не происходит в два часа ночи и в три. Утром он с совсем раскисшей физиономией жует торт, уперевшись взглядом в окно. — Ну, где она, показывай! — Вике восемнадцать, она вот-вот закончит школу, впереди вступительные и новая жизнь. Она говорит, что сойка при упоминании Москвы невесомо кусает ее за ухо и тычет клювом в фотки Кремля. Антон расстроенно смотрит на нее и пожимает плечами. — Не знаю, — ворчит он. Мама качает головой: — Рано еще, — она пододвигает чай ближе. — Ты вечером родился. Под кожей зудит от волнения. Целый день он ходит взад-вперед, меряет комнату. Двадцать шагов от двери до письменного стола, пятнадцать до кровати. Вика сидит с ним, включает сериалы, пытается отвлечь. К девяти часам Антону начинает казаться, что он бракованный. У всех есть птицы, кроме него. Он уже взрослый, и плакать не будет, но становится так обидно, что даже Вика затихает, выключает сериал и приобнимает его за плечи. — Звезда упала, — говорит она. — На небе нет звезд. Вика вздыхает. — Еще немного, Антон, и увидишь. Просыпается Антон от того, что кто-то кидает камешки в его окно. В голове мелькает мысль, что такое невозможно, — подкинуть камешек до пятого этажа? Он смотрит на часы — двадцать два двадцать два. Загадать желание? Мама всегда так говорит, но его мысли прерывает еще один настойчивый стук. Антон вскакивает с кровати и подходит к окну. — Вот это жесть, — слова вырываются сами собой. За окном стоит явно недовольный аист. На фоне погрузившегося в темноту города Антону отчетливо виден его контур. Он так и замирает, вытаращив глаза и не решаясь открыть окно. Аист стучит еще и еще, пока Антон не догадывается впустить его внутрь. Его душа — аист. Как в дурацком сером мультике. Не орел, не ястреб, не сова, а аист. С длинными ногами и задумчивым сердитым взглядом. —Привет, — говорит Антон. Птица проходит мимо него, оглядываясь по сторонам. Он совсем еще прозрачный, связь слабая и полностью сформируется через год. Антону хочется до него дотронуться, но душа смотрит на него как старик, повидавший столько всего на свете, что он не решается. — Мда, как родился, так и стал старым, — вырывается у Антона. Птица на это никак не реагирует, подходит к шкафу и вытягивает любимую толстовку. Вместе с ней вываливается вся одежда с полки, Антон было порывается все убрать, но душа делает что-то наподобие гнезда, становится на одну ногу и закрывает глаза. Антон нерешительно садится с ним рядом, душа лишь приоткрывает глаз и молча наблюдает. — Как же тебя называть? — Антон легонько касается прозрачного пера. Всю ночь он думает про имя. Наутро Вика давится чаем, видя, как за Антоном в кухню лениво и не обращая ни на кого внимания заходит едва заметный аист. Мама улыбается. — Вы с ним даже ногами похожи, — сообщает сестра. — Такие же длинные. Отчим тут же придумывает несколько шуток, хлопает его по плечу и поздравляет. Добро пожаловать во взрослую осознанную жизнь, как говорится.

***

В общаге сыро, грязно и пахнет какой-то дичью. Антон чешет нос и оглядывает унылую комнату с розовыми шторами и какой-то стрёмной синей фольгой на одной из стен. — Тут раньше китайцы жили, — говорит коменда, — насрали знатно. В выражениях она не стесняется, Антон на это ухмыляется и кидает чемодан на кровать у окна, забивая себе место. — Пошли за ключом, бельем и еще потом вниз спустишься и направо по коридору, там пропуск оформишь, — инструктирует она. — А! Еще у меня бумажку одну заберешь. Пошли. В Питере идет дождь. Антон видит огромные лужи на взлетно-посадочной, когда выходит из самолета. Волочит чемодан под дождем до общаги и не решается высовываться в такую погоду в магазин. Он покупает холодильник у парней этажом выше и возится с роутером от вайфая полдня. Халиф прохаживается по комнате, заглядывая во все возможные углы. Захламленные и чертовски пыльные. Его подсвеченная синим оболочка в Питере становится насыщенней. Он словно проснулся от долгого сна, хотя все пять лет, что сопровождает Антона, букой глядел на него и тыкал клювом в вылезающие из-под джинсов щиколотки. — Ну что, Птица Говорун, — окликает его Антон, — сам хотел сюда, не вижу улыбки на твоем прокисшем клюве. Халиф смотрит на него, как на идиота, хотя почему как. Антон на бюджет со своими баллами еле поступил. Он буквально последний в списке. Мама вся извелась вузовские сайты обновлять, Вика — чертова отличница! — с МГУ ей таких проблем не доставила. На его потоке ни у кого нет аиста. В институте души приглушают оболочку, становясь вторыми тенями своих людей, но Антон впивается взглядом в каждого — тут сотни голубей, воробьев, лебеди и даже три фламинго, но ни одного дурацкого аиста. За все пять лет Антон видит душу как у него только в ужасно скучной документалке 60-х, а он бы так хотел с кем-нибудь обсудить, поделиться проблемой, типа: «Прикинь, у меня ворчливый аист! — Ого, у тебя тоже! И как ты с ним общий язык нашел?». Халиф у него не то, чтобы проблемный. Он закрытый. Викина сойка всегда весело с ней порхает, если бы душу можно было услышать, Антон готов поклясться — он бы услышал бесконечное щебетание и песни. Его Халиф хмуро смотрит на него, как старый профессор в тетрадь тупого студента. Антону кажется иногда, что он чуть ли глаза не закатывает, еле себя сдерживает. Мама утверждает, что душа учит своих людей, ведет их по правильному пути. Мда, с его-то ветром в голове старик-аист — самое оно! Халиф, читая его мысли, тянет шнурок на кедах, отчего Антон останавливается и снова их завязывает. — Вот вредина. Халиф на него не смотрит, гордо отворачивается в сторону, аки король. Другие души на него реагируют точно так же, как Антон при знакомстве: хохлятся в удивлении, провожают долгими взглядами, как и их хозяева. Ладно, насрать, аистов что ли не видели. В первый день им торжественно вручают студаки. Антон вертит корочку в руках, разглядывая «1 курс, менеджмент» и улыбается. Ну что, веселая студенческая жизнь, привет? На второй день он говорит ей «пока» — домашки столько, что он просто не знает с чего начать. Его письменный стол в общаге весь уставлен книгами, он из-за них даже солнечного света не видит. Антон молча чешет подбородок, глаза разбегаются. Сосед в таком же шоке смотрит на свои учебники. — Харакири сейчас или все-таки поверим, что дальше лучше? — спрашивает он. Антон истерично смеется. На улице еще тепло, сентябрь в Питере хоть и начинается с дождей, но они хотя бы теплые. Хочется выйти во двор и погонять мяч, а не это все. Душа соседа — очень смешной снегирь с ярко-красными щеками — впрочем, как и у самого соседа Ильи — садится на самую верхнюю в стопке книгу и стучит по корешку. — Ученье — свет, — бубнит Антон. Халиф клювом толкает ему учебник. — Домашка — тьма, — заканчивает Илья. На первой поточке Антон замечает его сразу же. Такого не заметить невозможно. Огромный хвост скользит по полу, переливается всеми цветами синего так, что Антону даже завидно — такая красивая чистая душа могла достаться только по небесной лотерее. Парень, которому она принадлежит, садится прямо перед Антоном и как-то неловко кивает сидящим рядом девчонкам. — Вау, чувак, — Антон наклоняется к нему, не в силах оторвать взгляда от застывшего павлина. Даже Халиф, до этого впавший в привычный транс на одной ноге, с интересом разглядывает душу перед собой. — Можно поближе посмотреть? Парень на него оборачивается. У него глаза такого же цвета, как душа. — Да валяй. Павлин на Антона никак не реагирует, а вот Халиф напрягается. Стоит Антону присесть перед чужой душой на корточки, как Халиф весь нахохливается и призрачным клювом клацает по руке — не больно, но легким током бьет. — Дурак совсем? — шипит ему Антон. Во взгляде души читается такой же вопрос. Павлин и глазом не ведет, смотрит вниз на раскладывающего на столе листы преподавателя и упорно игнорирует направленные на него взгляды. Они сидят почти на самом верху аудитории, видимо, парень тоже решил, что с такой необычной душой лучше внимания не привлекать (но в его случае эта миссия невыполнима). — Как зовут? — спрашивает Антон, садясь на свое место и снова свешиваясь вниз, чтобы владелец необычной души услышал. — Арсений, — отвечает парень. Антон не может сдержать смешка. — А птичку твою как зовут? Парень, то есть Арсений, зависает на пару секунд. — А, ты про него спрашивал, — доходит до него. — Сауил****. — Кто? — ничего не поняв, переспрашивает Антон, но Арсений только поднимает брови — дескать, повторять не буду. Начинается лекция. Антон, неосознанно отрываясь от тетради, следит за непривычно хмурым даже для него самого Халифом и полностью игнорирующим павлином и его хозяином. Антон Арсения не сразу запоминает, он кажется тенью своей души. Они встречаются в коридорах и на поточках. Антон в такие моменты рассматривает его исподтишка. Парень кажется странным — вечно в руках небрежно держит замусоленный до смерти учебник по истории Англии, и Антону начинает казаться, что тот его, должно быть, уже наизусть выучил. Его душа надменным взглядом провожает всех, кто встречается на пути, Халиф, только их завидев, хохлится, как попугай. За два месяца Антон узнает, что Арсений учится на экономическом, пары не прогуливает, но и в учебе не преуспевает. Вокруг Арсения бродят вечные слухи и домыслы — еще бы, душа-то какая! — а тот их и не замечает. Пустым взглядом голубых глаз следит за написанным на доске. Несколько девчонок решаются подсесть и начать беседу, но тот упорно их игнорирует, даже головы в их стороны не поворачивает. Их души на павлина Арсения смотрят обиженно, тянут за одежду своих хозяек невидимыми клювами, а те только отмахиваются. Второй разговор происходит случайно. Просто однажды в лектории Арсений садится на место Антона, а тот по привычке, не поднимая головы, направляется к нему, а потом глупо зависает с открытым ртом. — Так и будешь стоять? — шепчет Арсений. — Двигайся, — Антон кидает рюкзак, демонстрируя, что другое место искать не намерен. Арсений пододвигается, кидая свою сумку на соседний стул, его душа недовольно ворчит, и Антону кажется, что он у нее в глазах замечает нервозность, особенно когда Халиф протискивается между ним и Арсением и занимает свое место на железке между стульями. Арсений душу Антона откровенно разглядывает. — Никогда аистов не видел, — шепотом говорит он. Антон неверяще смотрит на него: — Говорит мне человек с павлином? Арсений пожимает плечами. Лектор чертит на доске невероятно скучные чертежи. Антон уверен, что в них не врубится, даже если сейчас начнет судорожно все записывать и пытаться вникнуть. Арсений косится на его пустую тетрадь, на первой странице которой написано только число и дата. Сам он пишет за лектором чуть ли не каллиграфическим почерком. — Павлинов я много встречал, — говорит он, не отрывая взгляда от доски. — Не таких, конечно, как Сауил, но тоже красивые были. Антон фыркает, Халиф чуть ли не его тенью повторяет движение крыльями. Пародист недоделанный. — Неплохого мнения ты о своей птичке, — отвечает Антон. — Как и ты о своем аисте. Халиф чуть ли глаза не закатывает. Цвет его перьев становится насыщенней, гуще. Ощущение, что в банку с и так уже синей водой вылили всю акварель, и теперь она густыми разводами оседает на дно. Такое происходило, только когда Халиф злился. Антон его в принципе старался не бесить, все по уму делал. Не всегда получалось, но он старался, но сейчас душа синими искрами трясется, как будто Арсений ляпнул что-то из ряда вон выходящее. Тот, кажется, и сам это замечает, косится на аиста, его душа вытягивает шею, чтобы тоже лучше рассмотреть, но Халиф, это только увидев, берет себя в руки и становится совершенно равнодушным. Между крыльев все еще проглядывают темно-синие разводы, но они едва ли заметны. — Я встречал только однотонных павлинов, — говорит Арсений. — У моего видишь узор? Он откидывается на спинку стула, открывая вид на застывшую душу. — Ага, — Антон присматривается: и вправду все тело и крылья павлина покрыты мелкой росписью. Как будто кто-то взял тонкую кисть и водил ей с завидным упорством, выверяя каждый миллиметр. — Как зовут этого джентльмена? — Арсений коротко кивает на застывшего аиста. — Халиф. — Меня этот мультик в детстве пугал, — зачем-то говорит Арсений. Антон на это ничего не отвечает. Он пялится в тетрадь, еще минуту чувствуя, как Арсений рассматривает его своими огромными синими глазищами, пока не вспоминает про лекцию. Он натягивает на нос очки в толстой оправе и утыкается в тетрадку. Халиф тоже теряет к нему интерес, в отличие от Саула. Саида? Сида? Сауила? Антон не уверен, что расслышал имя правильно, хотя хозяин души уже несколько раз его назвал. Оно такое же странное, как и сам Арсений, но ему идет. Дни смешиваются в один, превращаясь в день сурка. Антону кажется, что голова только касается подушки, и тут же будильник раздирается чудовищным воем так, что Макар отправляет в полет свою подушку, лишь бы его заткнуть. Антон научился ее ловить, иначе она всегда четко попадала в него. Если Макар становится другом автоматически, потому что общий быт сближает, то с Димкой он знакомится только под конец октября. Тот тоже увлекается футболом, разбирается в кино, да и вообще оказывается толковым малым. Антон переезжает с последней парты на третью, потому что у Димки плохое зрение и невероятная жажда учиться. Стриж на его плече так же заинтересованно, как и Дима, пялится то в тетрадку, то на преподавателя. Антону всегда казалось, что души — отражения своих хозяев, но Халиф в эту теорию не вписывается. Он упорно хмурится и то и дело крутит головой, как только они заходят в лекторий, а как только натыкался взглядом на павлина на задней парте, тут же теряет ко всему интерес и затихает. Арсений Антону только сдержанно кивает. Он ни разу не пытается с ним заговорить. Арсений обзавелся компанией в виде худой красивой девчонки — Ксюши — с маленьким воробушком на плече. У нее длинные ноги, красивые волосы и хитрый взгляд. Антон замечает ее, рассекающую по коридорам модельной походкой, в больших розовых наушниках и с идеальной укладкой. Воробушек всегда засыпает у нее на плече, пока хозяйка о чем-то мило щебечет в ухо своему соседу и трогательно накручивает каштановую прядь на палец. Павлин ее игнорирует, а Антону однажды кажется, что тот зависает взглядом на Халифе, но преподаватель задает вопрос, и приходится отвлечься. — Катька красивая, — задумчиво говорит Дима, грызя кончик по-уродски заточенного карандаша. — Кто? — переспрашивает Антон, оторвавшись от учебника. Они застряли в библиотеке, и пришлось составлять конспект по учебникам, которые институт решил не выдавать. — Ну такая, темненькая. У нее челка, — Дима поправляет очки и лезет за телефоном. — Сейчас покажу, она у нас в чате есть. — Чате? У нас есть чат? Он показывает Антону чуть не все фотографии Кати, медленно пролистывая каждую, говорит, где она сидит, какие у нее баллы по ЕГЭ, с кем дружит и что душа у нее такая же милая, как она сама, только Дима еще не понял, что это за порода птицы. — Ну так подойди и спроси, как раз познакомишься, — после долгих объяснений Антон так и не понимает, что это за Катя. Халиф с таким же недоумевающим видом застывает сбоку, приподняв одну лапу. В его глазах читается весь тлен этого мира, стоит ему посмотреть на стопку учебников перед Антоном, он то и дело стучит клювом по корешкам, возвращая его внимание к тетради и отрывая Антона от интереснейшего разглядывая трещин на столе. — Да как к ней подойдешь, она все время с кем-то, — Дима подпирает подбородок рукой. — Да эти бабские стаи похуже атомной бомбы. Один неверный шаг, и про тебя уже говорит весь универ. — Про тебя весь универ будет говорить, если ты облажаешься, а ты не облажаешься. Дима страдальчески закатывает глаза и утыкается в свою часть конспекта. Вечером Антон пролистывает весь чат, пока не находит то, что искал. У Арсения на фотках такие же голубые глаза, как и в жизни. Он как выброшенный на улицу котенок смотрит в камеру, а на лице всегда задумчивая улыбка. Антон ни на одной из фоток — а пролистывает он все — не видит его счастливым. Глаза всегда грустные. Или ему просто так хочется думать. Он все еще загадка. Однажды Арсений просто пишет, как ни в чем не бывало. Как будто перед сессией больше заняться нечем, и Антон не тонет в билетах, каждый из которых с «Войну и мир» и требует дотошной зубрежки. «Ты знал, что у созвездия Райской птицы нет мифа?» Антон случайно сразу же читает сообщение, держа палец именно в том месте, где всплывает окошко с уведомлением, а потом еще минут десять смотрит на написанную тарабарщину. Арсений на аватарке улыбается, дескать «ну что, поставил я тебя в тупик?». «Меня астрология никогда не привлекала», — печатает Антон, снова утыкаясь носом в учебник. Он не успевает понять и строчки, как экран телефона вновь загорается. «Это астрономия. В астрологию верят маленькие девочки». Антон откладывает учебник в сторону. Макар всхрапывает на кровати и морщится от света лампы. Антон ее вырубает и ложится на кровать. «Такие вопросы терзают твою голову в два часа ночи?» Ответ приходит моментально. «Просто глупо — если у тебя под боком всегда есть райская птица, почему нет эпической истории про ее созвездие?» Антон гуглит созвездие и рассматривает скудные картинки в интернете. «Созвездие само по себе скучное», — пишет он. Халиф, застывший у спинки кровати и приоткрывший один глаз, словно прочитав его сообщение — а может, и мысли — недовольно хмурится и слабо вспыхивает синим. Не так ярко, как экран телефона, но Антон его недовольство снова чувствует. — Ворчун старый, — шепчет он. Макар, всхрапнув, переворачивается на другой бок, стукаясь лбом о стенку, но так и не просыпаясь. Арсений отвечает на сообщение только в пять утра, когда Антон уже давно спит. Ему снится синий павлин и белые звезды, мозаикой огибающие небосвод. Павлин вертит головой и во сне смотрит прямо на него извиняющимся взглядом. Антон просыпается разбитым и уставшим. «Зато название красивое», — пишет Арсений. Сессию Антон сдает, мягко говоря, так себе, тут же слетая с минимальной стипендии, что неудивительно, но порадоваться повод все-таки есть — на «компот» его не отправили и уже хорошо. Дима фотографирует свою зачетку и отправляет матери, пока Антон пишет короткое — «все сдал». Она и этому обрадуется. Антон с Арсением больше не разговаривает, и Антону начинает казаться, что Халиф этому только рад. Он, несмотря на холодную зиму, липкий колючий снег и паршивое настроение Антона, чуть ли не подпрыгивает на месте, провожая на экзамены. — Ты чем так его развеселил? — как-то спрашивает Дима. Антону остается только пожать плечами. Его душа бракованная с самого начала. Дима начинает встречаться с Катей в феврале. Антон его теряет, потому что ходить по коридорам с этой компанией становится невозможно — он как третье колесо, да и неловко это все. Их души вызывают отвращение и у Халифа, поэтому он на какое-то мгновение все же теряет свою радостную маску, снова становясь задумчивым и раздражительным. Арсения он встречает только в марте. Тот в легкой кожанке заходит в университет, хотя на улице сугробы еще по колено, и улыбается так, словно сто лет здесь не был. Антон проверял — был, по-крайней мере Дима его видел и не раз. У Антона от этой улыбки щемит под ребрами, Халиф в этот же момент снова нахохливается, как петух перед боем, и демонстративно отворачивается, как только Арсений их замечает. Улыбается как сумасшедший. «Или влюбленный», — думает Антон. Он разницы особой не видит. Халиф переступает с ноги на ногу, мнется, стоит только павлину посмотреть в его сторону. — Странная у него реакция, — Арсений улыбается и пожимает Антону руку, его душа распушает хвост, то ли стараясь Халифа обаять, то ли припугнуть, аист демонстративно отступает Антону за ногу и отворачивается, говоря своим видом «я еще здесь, но лучше не подходи». — Не очень-то дружелюбный. Антон пожимает плечами. — Он ворчливый, но хороший. Наушники, болтающиеся на шее, разрываются воем американского рэпера, Арсений косится на них. От этого взгляда становится неловко, Антон тянется за телефоном, вырубая музыку. — Я почему-то думал, что ты любишь слушать что-то поспокойней, — замечает Арсений. — В смысле ты думал? Потому что у меня душа аист? Типа джаза или чего похуже? — говорит Антон. Замечание Арсения его удивляет. — Ну да, души — маленькие отражения своих людей. У тебя старый ворчливый аист, любящий джаз или инструменталки. Наверняка его прошлым владельцем был какой-нибудь афроамериканец, сажающий в поле кукурузу и по вечерам слушающий джаз или унылый блюз. — По этой логике ты любитель классической музыки? — замечает Антон. Арсений пожимает плечами. — Чуть-чуть, — он поправляет съехавшую лямку рюкзака и кивает в сторону лектория. — Пошли, пара сейчас начнется. — А ты, значит, веришь, что у душ были предыдущие владельцы? — Это научно доказано, — Арсений направляется к самой последней парте, павлин плавно следует за ним, периодически оглядываясь на игнорирующего его аиста. Антону начинает казаться, что тому до жути хочется с ним подружиться, но аист не подпускает к себе и на пушечный выстрел. Хмурится еще больше и отворачивается. — Всегда было интересно, почему они с нами живут. Антон этим вопросом никогда не задавался. Его удивляло, почему именно каждому хозяину выпадала разная птица, ведь несправедливо же — за одним порхает милое колибри, а за другим шагает огромный страус. Странно и глупо, хоть они и прозрачные. Но про предыдущих хозяев Антон никогда не думал. Он смотрит, как Арсений вытаскивает огромный учебник по макроэкономике и тетрадь, разделенную на несколько блоков. Как у него только в голове логические цепочки выстраиваются от джаза до переселения душ? Смотрит, как тот надевает очки в черной оправе. Ему идут. Смотрит, как павлин носом тычет в укатывающуюся со стола ручку, но тот этого совершенно не замечает. Антон ловит ее у самого края, протягивая Арсению. — О, спасибо, — говорит тот, пролистывает конспекты и утыкается в них носом, так и ни разу за всю пару не оторвавшись. — Не думал, что ты так увлекаешься наукой, — зачем-то говорит Антон. — Ну, там астрономия, души. Тебе надо было в эту сферу. К звездам. Арсений хмыкает и отвлекается от лекции. — Тогда уж на эстраду, к звездам. Павлин всю лекцию следит за Антоном, а тот снова забывает, как его зовут. Надо на руке написать. Он не знает зачем, но это кажется максимально важным. Чуть позже он ловит себя на мысли — а вдруг Арсений думает, что он такой же недружелюбный, как Халиф? Он же так и сказал. Становится слегка неприятно, а душа, видимо, уловив его мысль, беззвучно клацает клювом и отворачивается. Сообщения от Арсения приходят ближе к полуночи и становятся маленькой традицией для начала разговора. «Как бы ты назвал свой корабль, если бы был капитаном?» «Что возьмешь на необитаемый остров, чтобы спастись?» «Чего у человека должно быть 5?» Антон ловит себя на мысли, что он эти вопросы ждет. В голове у Арсения творится нечто. В одну секунду он записывает голосовое про журавлей, прерывается, записывает новое про чай в пакетиках и так до бесконечности. Антон даже не уверен, что тот прослушивает его ответы. Там вечное «не знал», но Арсения это не останавливает. Он просто пишет и разговаривает сам с собой. Антону поток его мыслей читать нравится. Он, оторвавшись от учебников к этому времени, утыкается в переписку. Халиф только косится в экран телефона с таким явным холодом, что Антону кажется, тот сейчас инеем покроется. Макар, увидев лицо Антона, бросает: — Красотка? — А? — Ну девчонка, с которой ты общаешься, — он кивает на телефон в руках. — Лыбишься так. Антон только отмахивается. Арсу до девчонок далеко.

***

Антон чувствует, как затылка аккуратно касаются взглядом, ведут по ушной раковине, зарываются в волосы, перескакивают на черный капюшон толстовки. Антон чувствует, но поворачиваться не хочет — знает, кто смотрит, и от этого под ребром слева зудит, словно тонкая нить натягивается. Он сидит на третьей парте, бездумно пишет за лектором то, что никогда в жизни не пригодится, а сам прислушивается — невидимая нить натягивается с каждой минутой все сильнее — желание повернуться настолько осязаемо, что коснись он его и лопнет. Халиф с каждой минутой хохлится, бросает взгляды ему за спину и, видимо, от увиденного злится еще больше. Глупая занудная душа, думает Антон. — Почему он на тебя смотрит? — Дима наклоняется к нему и еле слышно шепчет вопрос. Неужели он тоже почувствовал? Антон еле себя удерживает, чтобы не повернуться. — Кто? — поиграть в дурачка сейчас кажется самым удобным. Дима кивает куда-то наверх, делая пометку в тетради. — Тот странный парень с павлином. Халиф стучит клювом по тетради, привлекая внимание. Антону хочется его легонько толкнуть, потому что уже раздражает. Все, что касается Арсения, его сейчас раздражает. Антон поворачивается. Арсений, подперев щеку рукой, прожигает в нем дыру величиной с ледники Гренландии. Антона в нее утягивает со страшной силой, да он и сопротивляться не может. Просто падает в этот взгляд, синие глаза видит даже отсюда. Павлин, сидящий от Арсения по правую руку, распушает хвост и кладет голову ему на плечо. Антон бы подумал, что тот его успокаивает, но разве надменные павлины умеют? Хотя от Арсения можно что угодно ожидать, может, он и птичий понимает, может, слышит их беззвучные щебетания — ловит волны, чувствует вибрации, получает сигналы с Марса? Антон одергивает себя. Зуд в груди разгорается так, что хочется засунуть пальцы под ребра и разодрать узелок к чертовой матери. Димка странно косится, но ничего не спрашивает. По глазам Антона видит, тот сам ничего не понимает, поэтому точно не ответит. Тем более из них двоих он самый умный. Как только Антон отворачивается, взгляд с затылка пропадает. Становится холодно. Антон поворачивается снова, но видит только темную макушку, уткнувшуюся в конспект. Павлин задумчиво следит за ручкой, не отрывающейся от тетради. «Что, кроме мячика, можно еще набивать?» Антон ждет вопрос каждый вечер. Сам не понимает, как так быстро втягивается в игру. Арсений в его голове ломает базовые настройки. Если мужчины с Марса, женщины с Венеры, то Арсений явно был послан на землю с еще не открытой планеты. «О чем мечтаешь, когда звенит будильник?» Антон смотрит, как Халиф каждый раз напрягается, как только Арсений подсаживается к нему. Если бы душа не была с ним 24/7, он решил бы, что Арсений уже где-то облажался или обидел хмурого аиста. Мысль про переселение душ не дает покоя, становится навязчивой и осязаемой — вот-вот лопнет перед носом, только непонятно: случится ядерный взрыв и сотрет все с лица земли или наоборот станет легче. «Подбородок — под бородой. Подберезовик — под березой. А подонок?» Арсений заразительно улыбается, и в один момент Антону начинает казаться, что между ними возникает что-то наподобие дружбы. Той самой, где один нормальный, а у второго тараканы в голове играют наперегонки, но это даже весело. Арсений своими синющими глазами гипнотизирует, то сосредоточенно прожигает дыру в конспекте, то совершенно не может сосредоточиться — откидывается на спинку стула рассказывает о книгах, что успел прочитать, теориях душ и прочей ерунде. Секстиль и трин рыбы, в противовес овну, созвездие хамелеона и пульсар-трансформер. Антон слушает, но мало что понимает. Если Халиф строит из себя самое обиженное существо на планете, то павлин с каждым разом меняет стратегии. Он то игнорирует их, даже головы в сторону не поворачивает, то наоборот вытягивает шею, перевесившись через Арсения, и пытается Антона то ли клюнуть в бедро, то ли потереться. Арсений это замечает, бросив короткое: — Сауил, определись уже. Антону любопытно, что за игры такие, но спрашивать не решается. Халиф от фразы вскипает темно-синими хлопьями, и остывает только через два часа, когда пара уже давно закончилась, а Антон почти дошел до общежития.

***

Весной все теряют рассудок. Не отпраздновать ее наступление — глупость последняя, поэтому после пар в пятницу они стекаются в общежитие. Через пункт охраны удается провести практически весь поток, спрятав бутылки с алкоголем и дешевые сигареты под толстовками. Все прекрасно знают, что сейчас будет, но игнорируют. Антона уносит практически сразу же. Из-за учебы он так отвык расслабляться, что две бутылки пива ударяют в голову похлеще, чем было на выпускном от водки с апельсиновым соком. Антон замечает Димку с Катей в коридоре, Илья с гитарой на коленях, фальшивя и периодически промахиваясь между нужных аккордов, поет про синее море и бураны*, души, блеклые и едва ли заметные оседают на карнизах, пока сознание их хозяев не восстановится. Халиф недовольной тенью смотрит на гостей в комнате, на застывших под боком душ, даже глазом не ведет. Арсений обнаруживается на балконе. Как самый настоящий питерский граф стоит с бокалом вина — где только бокал достал — и, свесившись через перила, смотрит на застывший город. Антон облокачивается сбоку и тащит из пачки предпоследнюю сигарету, в голове шальная каша и желание сделать что-нибудь безрассудное. Арсений это, кажется, читает у него в глазах, хмыкает и передергивает плечами — на улице довольно холодно, и март как будто не спешит пригреть лучами. Павлин застывает у ног, прозрачным клювом утыкается в штанину с модными дырками на коленях. Халифа рядом не видно, решил остаться со всеми. — Что один тут мерзнешь? — Антон делает глубокую затяжку. С высоты шестнадцатого этажа люди кажутся практическими муравьями. Что будет, если он плюнет вниз? Где-то давно читал, что так и убить человека можно, чушь или нет? Проверять страшно. — Красота привлекает или обрекает на одиночество? Антон косится на одинокую душу. Павлин смотрит ему в глаза, а Антону становится неловко. Он только сейчас замечает, что все это время душа Арсения ни с кем не нашла общий язык. — Завораживает, — отвечает он, делает глубокую затяжку и смотрит вниз на город. Зеленый логотип банка уродливо горит на фоне ночного неба, уничтожая всю романтику города. — Да и в вопросе твоем одно не противоречит другому. Арсений хмыкает. — Ну как же, к красоте обычно тянутся, хотят стать ее частью, — он смотрит на Антона таким открытым и искренним взглядом, и тому кажется, что тот на эту тему не на пьяную голову думал. Перемалывал в своей голове все это время. Может, как и Антон, не понимал, почему ему такая душа досталась. У Арсения она необычная, возможно, одна на миллион. Таких он никогда не встречал, да и, возможно, не встретит уже никогда. — Красота бывает обманчива, — Антон поджимает губы. Пепел падает с сигареты и кружится вниз блеклыми хлопьями. Антон следит за его падением с вниманием хищника перед нападением, кажется, что если отведет глаза, то разобьется, но тут павлин под ногами распушает хвост, невидимыми перьями утопая в ногах Арсения, и не следить за ним становится сложно. Душа, такая яркая и гордая, опускает голову, словно в реверансе. Перышки на затылке в виде короны искрятся то ли от волнения, то ли от напряжения, Антон отбрасывает сигарету и присаживается на корточки. — Что это с ним? — он поднимает глаза на Арсения, но тот только растерянно передергивает плечами, отводя взгляд, крутит бокал в руке, разворачивая там если не девятый вал, то бурное море точно. Павлин головы не поднимает, касается клювом почти пола, и Антону становится не по себе: гордый склонил голову перед ним? Он касается души ладонью, пальцы утопают в синей дымке, кожу щиплет легкий холодок, между пальцами гуляет легкое электричество. Когда Антон касается Халифа, такого не происходит. Его душа внутри как солнечный июньский день, как горячий асфальт — приятный и родной. Павлин тоже кажется родным? Антона эта мысль пугает, он поднимает вопросительный взгляд на Арсения. — Представляешь, как сложно без души жить, — говорит Арсений, допивая вино. Рукава Антона касается теплое марево, он, все так же сидя на корточках, поворачивает голову и смотрит на хмурого Халифа. Тот застывает позади него, прожигая в душе Арсения маленькую черную дыру. У самой его макушки, как чайные заварки на поверхности кружки, кружатся синие блики. — Да, даже я бы предпочел иметь такого ворчливого аиста, чем ничего. Арсений смеется. — Но даже они, хоть и помогают, совершают ошибки.

***

Этой ночью Антон ворочается в кровати до самого утра. Постоянно кажется, что у его кровати стоит птица, он никак не может понять, какая — вся переливается бликами, как калейдоскоп при прокручивании трубки, меняет оперение. Антон отворачивается носом к стене, прижимаясь головой к холодной стенке, но даже это не отгоняет навязчивые мысли. Утром он чувствует себя разбитым. Апрель приглашает дожди в город на Неве, как к себе домой. Антон измеряет кроссовками лужи, матерится каждый раз как в первый и шмыгает носом, пряча голую шею в воротнике куртки. Сессия приближается семимильными шагами, а у него в голове такая пугающая пустота, что самому не по себе. Он пытается запихнуть в нее хоть какие-то знания, но выходит не очень, и вопрос «да зачем оно все» все чаще маячит перед глазами. Какой к черту менеджмент, он еле закрывает экзамены, про стипендию даже думать тошно — ее не видать в этом семестре, как своих ушей. Он привыкает ко взглядам Арсения и перестает напрягаться, когда чувствует, как тот обводит его невидимым контуром. От взгляда становится спокойно, в принципе, как и от самого Арсения. Антон замечает, что в группе его становится много — тот ярко заразительно смеется, широко улыбается, размахивает руками так, что составит конкуренцию любому пантомиму. Антону нравится за ним таким наблюдать. Но как только тот бросает сумку на соседний стул, словно закутывает теплое одеяло себя и Антона им задевает. Сбрасывает все лишнее, и кажется, вот он, настоящий — немного задумчивый и заинтересованный в деталях. Он просто Арсений. Предсказать его действия невозможно, разве что одно становится неизменным — Арсений говорит про звезды. — Ты знаешь, — он ставит на стол бумажный стаканчик с кофе и лезет в сумку за конспектом, пока преподаватель еще не пришел. — Я все больше склоняюсь к мнению, что они наши пленники. Антон отрывается от телефона и приподнимает бровь. — Кто? — глупо переспрашивает он. Арсений кивает на его душу. Халиф застывает, как будто его эти слова задевают, Сауил заинтересованно вытягивает шею. — Просто представь, что тебе надо всю жизнь ходить за непонятным человечишкой. Не факт, что ты его выбрал, не факт, что он тебе нравится. — Как это не он выбрал, а кто тогда? Арсений пожимает плечами. — Вдруг там в Небесной канцелярии русская рулетка. Или они спички вытягивают — вот вытащил твой аист самую длинную и ходит теперь за тобой по пятам, следит, чтобы ты уроки учил. Антон смеется. — Ну да, твоему павлину больше повезло, ты же… — Не суть, — перебивает Арсений. — Я прочитал одну интересную теорию, мне показалось, что в ней есть смысл и доля правды уж точно. — Поделишься своими знаниями? — Антон улыбается, а Арсений хмурится и открывает тетрадь. — Тебе смешно? — Ты просто смешной, когда такой серьезный. Арсений снова пялится на него, а Антон даже не сопротивляется. Смотрит в ответ, подперев щеку рукой. — После пар расскажу, если не уйдешь никуда, — говорит Арсений, отворачиваясь к преподавателю, открывающему презентацию на ноутбуке. — Как скажешь, Граф. Арсений на прозвище никак не реагирует. Антон после пар, как всегда, задерживается, Дима зовет погонять в футбол, и кажется невероятно важным выбрать место и время именно сейчас. Антон видит в конце коридора макушку Арсения, машет ему рукой, чтобы тот подождал, но сам не понимает — понял тот или нет. У Димы глаза горят, он протирает очки о край выглаженной рубашки и твердит, что уж в этот раз им юрфак победить надо, а то они как неудачники последние. Надо лицо факультета держать. Антон кивает, уж он-то «держит», преподаватели от его ответов если не седеют, то мини-инсульты точно ловят. — Тох, соседа своего зови, мы его на ворота поставим, — Дима в телефоне уже создает отдельный чат и назначает время, добавляет совершенно незнакомых Антону лиц и бубнит под нос то ли себе, то ли Антону. — Он как шкаф, даже делать ничего не надо, мяч не проскочит. — Дим, слушай, я пойду, вечером все прочитаю, — он закидывает лямку рюкзака через плечо и бежит по коридору. Арсений находится почти сразу, задумчиво сжимает в руках стаканчик с кофе, пока павлин меряет шагами двор института. Теплый ветер запускает пальцы в его отросшую вьющуюся челку, Антону хочется повторить движения, но он засовывает руки в карманы куртки. — Научная статья или свои предположения? — спрашивает Антон. Арсений отмирает, улавливая ход мысли. Они садятся на холодную скамейку под согнувшейся от многолетнего стояния ивы, и Антон обращается во внимание. — Все вместе. Души замирают рядом, даже Халиф не пушит перья, кладет голову Антону на колени и застывает. — Когда еще Небо было кристально чистым и сквозь него можно было увидеть звезды… — голос Арсения трескучий, будто звук ломаемого хвороста — глубокий, мерный, затягивающий, как трясина, не оставлявшая шанса, срывая все на своем пути, врывается в вены и бежит по ним в неизвестном направлении. Антон погружается в сказку настолько, что не замечает, как она заканчивается. Выдыхает и только и выдавливает: — Ого. — Да, меня тоже впечатлило, — Арсений кивает, делает глоток кофе. — Красивая теория. Прочитал на форуме, и в голове засело. Уже месяц с ней хожу, с каждым разом кажется, что правды в ней все больше. Аура Халифа подрагивает то ли от любопытства, то ли от нетерпения. Антон смотрит на душу Арсения, а павлин в аисте дыры прожигает. — Жар-Птица, говоришь? — Антон смотрит на перья его души, только сейчас замечая, что они отдаленно напоминают языки пламени, стремящиеся к самой макушке с «короной». — Ты думаешь, твоя душа как-то связана со сказкой? Арсений пожимает плечами. — Почему бы и нет, в его стиле. Халиф закатывает глаза, если бы можно было услышать звук душ, эхо его фырканья точно оглушило весь двор. Антон смотрит на него и приподнимает бровь. — Тебя не впечатлила история? Халиф никак не реагирует. — Мне кажется, в ней и он участвует. Птица с длинным клювом, что схватила Жар-Птицу в самом конце, — Арсений делает последний глоток кофе и ставит пустой стаканчик на скамейку сбоку. То, что случается дальше, у Антона в голове не укладывается. Вот он хочет сказать Арсению, что дыры в теории такие огромные, что вряд ли удастся их заполнить, да и Халиф вряд ли засветится в чем-то таком, уж больно ленивый ворчливый дед, но не успевает. Арсений разом оказывается близко и прижимается к его губам своими, сухими и теплыми. Холодная ладонь невесомо касается щеки, и Антона прошивает разрядом от макушки до пяток. Он отталкивает Арсения, а самому кажется, что все неправильно. Не так. Под ребрами разворачивается Сан-Каликсто, у Арсения в глазах — Хиросима складывает свои дома в каменные руины. — Нет, Арс. «Нет, Арс» подрывает того с места, он хватает портфель, и у Антона даже нет сил его догнать. Он знает, что прав, потому что так надо. Он видит, как искрится Сауил, превращается в маленькую грозовую тучу у ног хозяина, разве что молний нет. Когда он приходит домой, становится так тошно, что сил нет. Он закрывает глаза и пытается сразу же уснуть, но сон, как назло, не приходит. Поцелуй Арсения все также чувствуется на губах, он взял бы металлическую губку и прошелся по ним, но сам только тяжело вздыхает и утыкается носом в подушку. Ему кажется, что его волшебную дружбу, полную загадок, осквернили, сломали. Халиф темной тенью бродит за ним, меряет комнату вдоль и поперек, поднимая уставшие глаза и все сильнее хмурясь. Впервые за все это время он пытается Антона утешить — тычется прозрачной макушкой ему в щеку, пока тот разглядывает потолок, но все без толку. Сан-Каликсто растет с каждой минутой. Антон пишет Арсению в соцсетях. Сам не знает, что хочет услышать, но становится тоскливо и мерзко, контролировать себя не получается. Он Арсения любит, но не так, а тому, кажется, то, что между ними сейчас не нужно. Антон просыпается ночью. На лбу выступает пот, и он вскакивает с кровати налить воды. На ночном небе горят звезды. Яркие. Близкие. Антон пьет, не отрываясь от них жадным взглядом, а у самого руки трясутся. В одно мгновение тонкая леска в груди лопается по центру, утягивая все краски в мире, как в дешевой драме. Антон ошарашено дергается и хватается рукой за угол стола, в легких критически не хватает воздуха. Он, как рыба, выброшенная на берег, ловит ртом воздух, но доносятся лишь хрипы. Халиф сбоку застывает снежным изваянием, Антону кажется, что он даже чувствует холод. У самого стаи мурашек сворачиваются в обжигающую сверхновую у затылка тугим узлом — не развязать, не разрезать. Он догадывается, что случилось. Арсений, а может его прекрасная душа, потянулись за Солнцем, и снова его не коснулись. Неужели, все как в глупой сказке, в которую теперь приходится верить? А Солнце, это… Антону плохо. Становится больно, горечь жжет на языке, а в глазах застывают слезы. Синие-синие глаза уходят в забытье, переродятся через несколько лет. А завтра в институте им сообщат грустные новости, от которых его сердце окончательно разобьется. Он не понимает — это правда или он совсем сошел с ума. Может, в следующий раз? Звезды в небе выстраиваются в Райскую птицу уже в миллионный раз. Удается сделать рваный вдох, и пластинки жизни снова касается тонкая игла, проигрывая мелодию заново: Когда еще Небо было кристально чистым и сквозь него можно было увидеть звезды, жили на земле величественные Птицы…