To be in love, is to be devoured

Любовь была ненасытна. Она пожирала тебя, безжалостно, отчаянно и без стыда. Сидя на диване посреди общей комнаты, глядя на огонь и покачивая ногой взад и вперед так, что каблук периодически ударял по ноге, Том мог описать любовь только как горячее, влажное, отвратительное чудовище, капающее ядом, существо с уродливыми, впрочем, как и оно само, намерениями, надоедливое и противное, как широкие и влажные листья в тропическом лесу, существо, медленно заполняющее человеческое тело приторно-сладкой болезнью. Это была смертельная болезнь. Смертный приговор для всех будущих планов, так как каждая мысль, прокручивавшаяся в его мозгу, теперь была окрашена в тот же липкий розовый цвет. Ибо любовь была отвратительно-розовым пятнистым монстром, который знал только голод и разрушение; она уничтожала тело, как кислота–разъедая плоть и разум, сокрушала кости. Такое безудержное насилие было бы гипнотическим зрелищем, если бы не было так мучительно переживать его самому. Как моряк, потерпевший кораблекрушение, которого швыряет между ладонями океана, полуголодный и задыхающийся от морской воды, Том чувствовал, как его легкие жжет при каждом вдохе, а каждая мышца болит от постоянного напряжения, но самой большой жертвой любовных привязанностей было его сердце. Оно сжималось, сокращалось и горело, от невыносимой боли, разрывая его на части изнутри; отрывая куски плоти и целые органы, как падальщик, пока не оставалось ничего, кроме ноющей полости в его груди. Пространство, окрашенное красным от крови и белым от костей цветом, место, где липкая розовая любовь могла расти, набухать и гноиться. Том сглотнул и продолжил смотреть на огонь. Он потрескивал, поедая дерево и облизывая железную решетку, обжигая ее и нагревая комнату своими языками. Но при всех достоинствах огня, он никогда не обладал бы такой грубой силой, как любовь. Огонь просто убивал, любовь же пожирала. Все еще наблюдая, как огонь почти что чувственно и как-то трепетно скользит между поленьями, Том начал постукивать пальцем по кожаному подлокотнику дивана в том же ритме, что и его каблук. Биение сердца. Именно так он теперь должен был все измерять, ровный ритм его сердца был надежен, как любые часы, но и не вечен, к его огромному сожалению. Аккомпанемент постукиваний приглушил тихий разговор позади него, хотя и не помешал ему. Он-то думал, что его друзья давно научились не сплетничать. То, что они научились не говорить о нем за его спиной, особенно когда их часто ловили на этом, было совершенно очевидно. Но, по-видимому, госпожа Глупость все еще была частым гостем в их юных головах. Он мог слышать шепот и перекрывающиеся фразы о своем странном поведении и его причинах. Однако, то тут, то там, в этом приглушенном шепоте все чаще фигурировало одно и то же имя. Том перестал стучать, и голоса смолкли, но он чувствовал их пристальные взгляды; холодные глаза остановились на его затылке, наблюдая, обдумывая, взвешивая риск и решая, стоит ли брать на себя ответственность, первым начиная разговор. Но Том просто размышлял, не сделала ли его любовь слабым. — Если вы хотите что-то сказать, — медленно произнес он, не поворачиваясь к однокурсникам лицом, — я предлагаю вам сделать это прямо сейчас. – несмотря на то, что его внутренности переворачивались с каждым слогом, Том сохранял свой тон устойчивым, в конце концов, он не собирался быть побежденным чем-то таким тривиальным, как любовь, даже если это была любовь к кому-то столь необычному, как Гарри Поттер. Послышались шарканье ног и тихий шепот, но никто не высказал своего мнения. Хорошо, так было гораздо проще. Том вернулся к созерцанию огня, не обращая внимания на это напряженное, давящее ощущение под кожей. То, что случалась только тогда, когда объект его извращенной привязанности находился рядом. Словно по сигналу, дверь открылась, и кто-то вошел; его шаги были уверенными, даже слишком уверенными, и его рука заскользила по краю дивана Тома безо всяких предупреждений и вопросов. Гарри Поттер. Теперь все его друзья молчали, довольные лишь тем, что любовь продолжает разъедать мозг Тома, словно паразит, каким она и была на самом деле. Сухой жар пробирался в его легкие, мурашки ползли под кожей, воротник рубашки царапал шею, а стук ботинок эхом отражался от пола. Том его ненавидел. Он ненавидел свою внутреннюю реакцию на другого человека, который ничем не отличался от него самого, но который умудрялся делать что-то невообразимое с его мозгом и…душой. Гарри Поттер вызвал любовную реакцию, и чувствовать любовь было все равно, что быть съеденным; это означало быть проглоченным заживо существом, которое было довольно узким внутри. При этом вас как будто протягивало сквозь узкую трубу, ваша голова кружилась, а легкие ужасно болели. Том сжал руки в кулаки и продолжал смотреть на огонь, изображая безразличие, пока пальцы Гарри пробегали прямо по его шее и скользили по коже. Должно быть, в его пальцах было электричество, потому что их прикосновение заставило внутренности Тома сжаться, прежде лишь еле теплящийся жар начал гореть в самой его сердцевине. Он крепче сжал руку, ногти впились в ладони, оставляя за собой серповидные отметины. Гарри просто улыбнулся, выходя из-за угла дивана; улыбка искривила уголки его рта. Он сидел на противоположном конце дивана, согнув одну ногу и твердо поставив ее на край, а другую опустив вниз. В его позе было что-то такое показушно-небрежное, что Том невольно почувствовал зависть. Но он старался не обращать на это внимания. Точно так же, как он всегда игнорировал стук внутри себя, как будто неистовое море всегда разбивалось о его ребра, а они ударяли так сильно, что порой угрожали расколоть его изнутри. Гарри наблюдал за ним. Его подбородок уперся в колено, и та же самая улыбка запечатлелась на его губах, в его взгляде было самодовольство, как будто он только что разработал какой-то великий заговор. Том отвернулся и стал смотреть, как огонь облизывал последние участки дерева.  — Я думаю, что нравлюсь тебе, — неожиданно сказал Гарри, грубо прерывая этот момент, продолжая наблюдать за ним с тем же пристальным интересом, с каким Том смотрел на камин. Его тон все еще был слишком самодовольным и слишком близким к поддразниванию, чтобы мог понравиться Риддлу, слишком небрежным, слишком тривиальным. Казалось, все это никак не вязалось с тем, как внутренности Тома разрывались на части, а потом снова и снова переделывались.  — Я думаю, что действительно нравлюсь тебе, — продолжил Гарри, двигая рукой, его пальцы рисовали восьмерку вдоль вытянутого бедра, поднимаясь все выше с каждым погружением и завихрением. Том старался не смотреть и не думать о том, как мягкие пальцы Гарри прожигают дорожку на его шее, или о нежности его прикосновения, или о чем-то еще, что заставляло его сердце содрогаться. — Поверь мне, — сказал Том, его взгляд блуждал по комнате, прежде чем он успел поймать его, — это просто твое временное увлечение, — сказал он, вставая и готовясь уйти, но Гарри тоже встал. Его физическое присутствие блокировало самый легкий путь к двери и поймало его в ловушку в небольшом пространстве между камином и диваном. Бросив короткий взгляд по сторонам, Том снова сел, на этот раз не в силах унять дрожь в пальцах. Они дергались, немного прикрытые другой рукой, однако были на виду у всех, кто смотрел, включая Гарри, который наблюдал за ними с каким-то хищным интересом. Гарри не стал садиться, вместо этого он небрежно подошел к Риддлу и встал над ним. Его очертания были окрашены в розовый цвет сочетанием огней наверху и пламенем позади. Том сглотнул и пошевелился. Если бы это был кто-то другой, он бы снова встал и возвысился над ним, пока он бы не понял свое место. Но с Гарри он был прижат к дивану, как будто связанный там магией, и он почти чувствовал, как руки обвивают его запястья, лодыжки и шею, удерживая его внутри. Том поднял глаза на Гарри. В свете огня тени создавали резкие линии, которые прорезали маску естественного поведения Гарри и нарисовали почти что злую улыбку на его лице. Том почувствовал энергию готовящегося к исполнению плана парня и медленно выдохнул, пытаясь успокоить свое сердце, которое, как казалось, все чаще пропускало удары. Когда Гарри так и не пошевелился, Том снова сглотнул, на этот раз куда сильнее и взял на себя смелость заговорить. — Ты чего-то хочешь, Гарри? — спросил он, хотя теперь слова прилипали к горлу, как карамельные ириски, и каждое слово было слабым от желания, медленно затапливающего его внутренности. Улыбка Гарри стала еще шире, и он наклонился так, что оказался ближе к Риддлу, его рука лежала на спинке дивана, всего в дюйме от шеи Тома, а колено упиралось в подушку. — Вообще-то, — сказал он, не сводя глаз с лица Тома, — я думаю, что да, Том. Без всякого предупреждения, Гарри забрался на диван и растянулся у Тома на коленях. Он был теплым и тяжелым, и его рука, лежавшая на диване, коварно скользнула вниз, чтобы схватить Тома за плечо.  — Я думаю, что хочу тебя, — прямо сказал Гарри, пристально глядя на губы Тома, которые тот периодически облизывал, — и я думаю, что ты тоже хочешь меня, не так ли? Том был неподвижен. Его руки сжались в кулаки, но безжизненно повисли по бокам, всего в нескольких миллиметрах от бедер Гарри. Липкая розовая любовь внутри него хотела прикоснуться к нему, она хотела чувствовать его; касаться, царапать и царапать кожу Гарри. Маленькая, рациональная часть Тома тоже хотела этого, он хотел выпустить этот завывающий ураган любви из себя, открыть шлюзы и посмотреть, что произойдет. Но он этого не сделал. Вместо этого он сглотнул и отвел глаза от Гарри. — Ты слишком самонадеян, Гарри, — сказал он холодно, хотя внутри у него было жарче, чем когда-либо прежде, когда он попытался встать. Но прежде чем он успел пошевелиться, Гарри схватил его за руку. Его ладонь была теплой и мягкой, и парень прижал ее к своей груди. Том чувствовал, как под кожей скребется его сердце, словно птица, запертая в клетке под ребрами и пытающаяся вырваться на свободу. Он сглотнул, не отрывая взгляда от пуговиц рубашки Гарри, просто чтобы не видеть его глаз. — Я говорю правду, Том, — сказал он, и одного того, что Гарри вновь произнес его имя, было достаточно, чтобы заставить его сердце биться сильнее, и чувство тошноты подступило к горлу. Том словно услышал, как за его спиной загудели шестеренки мозгов, а его друзья начали щебетать, как возбужденные попугаи. — Знаешь, — сказал Гарри, не убирая руки, — тебе не нужно меня бояться, — продолжал он шепотом у уха Тома, проводя зубами по раковине так, что почти захотелось откусить кусочек. Вместо этого он просто переместился, обхватив руками шею Тома сзади и поглаживая большим пальцем его мягкую кожу. — Я не боюсь, — прошипел Том, и это было правдой, потому что кто бы испугался чего-то столь незначительного, как обыкновенный поцелуй, даже если это заставит его сердце неудержимо биться под рукой Гарри, все его мысли соберутся вместе, и его рот пересохнет, руки начнут кошмарно зудеть, а Любовь ликующе заполнит все его внутренности своим липким ядом. — Тогда докажи это, Том, — прошептал Гарри, — покажи мне, что ты не боишься…