Tsuguko

— Камадо, мальчик… — выдыхает он, чувствуя, как горят внутренности. Больно. Чертовски больно. — Ренгоку-сан, не разговаривайте, — у Танджиро неестественно высокий дрожащий голос и влажно блестят глаза, — вам и так тяжело сейчас. — Нет, — Ренгоку пытается пошевелиться, опереться на плечо Камадо, но чувствует, что любое движение может стоить ему жизни, — скажи мне… Прежде, чем сбежать, Аказа пробил его солнечное сплетение насквозь, и, даже понимая, что с такими ранами не выживают, Ренгоку хочет надеяться на чудо. Может, к ним отправят подмогу? Может, он успеет вернуться живым? Ренгоку верит в это. Поэтому, стараясь контролировать дыхание, шепчет наклонившемуся к нему Танджиро: — Ты станешь… моим цугуко? Лицо Камадо бледнеет. На мгновение он закрывает глаза, пытаясь совладать с собой. Под веками печёт от непролитых слёз. Глубоко вдыхая, Танджиро чувствует запах Ренгоку-сана: от него пахнет пожарищем, искренностью, надеждой и болью. И совсем не пахнет страхом. Через три глухих удара сердца Танджиро широко улыбается. — Это будет честью для меня. Пожалуйста, позаботьтесь обо мне, Ренгоку-сан. Столп щурится уцелевшим глазом, уголки его губ слегка приподнимаются, но даже это движение, кажется, причиняет ему боль. Сквозь грохот собственного сердца Камадо слышит тихое «спасибо тебе», и ему хочется разрыдаться от несправедливости. Почему, почему Ренгоку-сан благодарит его?! Танджиро ведь ничего не сделал! Никого не смог защитить. Ренгоку-сан замолкает, дыхание его становится едва слышным. Со спины подходит Зеницу, спрашивает на грани истерики: — Что нам делать?! Танджиро не знает. Что бы они ни решили, разве Ренгоку-сану это хоть как-то поможет? В лучшем случае, удастся продлить его жизнь на пару часов. А дальше что? Снова потерять человека, за которого так отчаянно цеплялся? Выть, как раненый зверь, пока не охрипнешь? Собирать себя по кускам? Сейчас Камадо может думать только о том, что уже потерял слишком много, что снова не смог защитить, что собственная слабость обходится ему ужасающе дорого. Танджиро сидит на коленях напротив склонившего голову Ренгоку-сана и не находит в себе сил подняться. Юному истребителю кажется, что его затягивает в невидимое болото. И он уже готов захлебнуться, когда сверху доносится воронье карканье. Зеницу поднимает голову, прислушивается и глаза его широко распахиваются. Совсем рядом он слышит Шинобу Кочо и нескольких какуши.

***

Ему всегда казалось, что смерть — самое мучительное, что только можно пережить. Особенно смерть дорогого тебе человека. Но теперь Танджиро понимает — неопределенность ещё мучительнее. И хуже всего то, что, даже искренне, всем своим горящим сердцем, надеясь на лучшее, в глубине души ты всегда, всегда ожидаешь худшего. Хотя ты и отрицаешь это, но на деле ждёшь, когда в комнату войдёт кто-то и, опустив полные скорби глаза, скажет: «Его сердце больше не бьётся». И в этот момент что-то внутри тебя разобьётся, лопнет, как перетянутая струна. Ренгоку-сан не приходит в себя, а Танджиро хочется ногтями царапать стены и биться головой о дощатый пол. Эхом в голове отдаются голоса столпов. «Всё обязательно будет хорошо». «Он скоро очнётся». «Не вини себя». Они сами-то в это верят? Или повторяют, будто мантру, каждый день это своё «всё в порядке», надеясь, что заклинание возьмёт и сработает? Кажется, только Шинобу-сан не говорит ничего подобного. Не хочет разбрасываться пустыми словами. Не даёт обещаний, которые не сможет сдержать. И Танджиро очень её за это уважает, но, если быть до конца честным, именно от столпа насекомого ему больше всего хочется услышать, что «всё будет в порядке». Потому что Шинобу-сан никогда не врёт, боясь задеть чьи-то чувства. Потому что из её уст это будет правдой, а не попыткой поддержать. Но Шинобу-сан продолжает молчать. Дни тянутся, и Танджиро начинает казаться, будто кто-то специально загустил время. Не успели его раны толком затянуться, как Камадо бросил все силы на тренировки. Он надеялся, что хоть это спасёт от мыслей и голоса, нашёптывающего, что он слаб, что всё произошедшее — его вина, и, если бы он не испугался вмешаться, Ренгоку-сан не лежал бы сейчас на больничной койке. Танджиро тягал тяжести и размахивал клинком до тех пор, пока не открылась рана на животе. И тогда мир на мгновение как будто вспыхнул, а затем закружился. Он рухнул на землю, загнанно дыша. Но даже валяясь на траве, не в силах подняться, и глядя в небо, Танджиро думал только о том, что прохлаждается. Нужно вставать и продолжать ваять из себя хоть на что-то годного мечника! «Поднимайся», — говорил он себе. И даже небо, яркое-яркое, разбавленное белыми облаками, словно смеялось над бесполезным Танджиро Камадо. Все его дни после возвращения с миссии в Бесконечном поезде были похожи на это ощущение неподъёмного тела, валяющегося на земле, и смеющегося над ним неба. Он смотрел на солнце и плакал. Глаза резало почти так же сильно, как и сердце, которое всё не переставало болезненно кровоточить. Танджиро казалось, что он потерял семью дважды. — Ренгоку-сан, пожалуйста, станьте моим учителем.

***

Шинобу-сан улыбается, а у Танджиро внутри что-то звенит и ломается. Первый его порыв — сорваться с места, ворваться в палату и с воплем броситься к нему. Но ему стыдно. Слишком стыдно даже появляться на глаза Ренгоку-сану, получившему свои ужасные ранения из-за того, что Танджиро в том бою был бесполезен. Поэтому Камадо криво улыбается и, опустив голову, плывущим взглядом смотрит в пол. На лице Кочо Шинобу явно читается удивление. Она открывает рот, собираясь спросить, почему Танджиро стоит перед ней с глазами на мокром месте, а не бежит к только что очнувшемуся Кёджуро, но её прерывает прокатившийся по поместью радостный вопль Узуя. «Раненому нужны тишина и покой». Ага, как же. Кто бы её слушал. — Камадо-кун, — произносит Шинобу с тяжёлым вздохом, — я пойду проверю, всё ли там в порядке. Как соберёшься с силами — приходи тоже. Кёджуро будет рад тебя видеть. Танджиро молча кивает, глотая постыдные слёзы. В последнее время он стал чертовски похож на Зеницу этой своей излишней эмоциональностью. Возможно, Ренгоку-сан действительно не злится на него, возможно, даже не считает юного истребителя никчёмным. Возможно, Танджиро стоит перестать накручивать себя, но… разве он может? Шинобу качает головой, легко читая мысли Камадо. У неё правда нет времени распутывать клубок тяжёлых мыслей в его голове. С этим Танджиро придётся разобраться самому. Прождав ещё немного, столп насекомого уходит. Слушая её отдаляющиеся шаги, Танджиро яростно вытирает глаза рукавом хаори. Он должен держаться, должен стать сильнее, чтобы Ренгоку-сану никогда больше не было стыдно за него.

***

Они сидели под тёплым солнцем в саду поместья бабочки. Хашибира рассказывал Танджиро о своих тренировках, пока тот вежливо улыбался, иногда кивая или издавая дурацкое «угу». Но в какой-то момент перестал даже кивать, уйдя глубоко в себя. — Будешь так много думать, — сказал Иноске внезапно, — и твоя голова расколется, как арбуз. Камадо несколько раз удивлённо моргнул. — Что? Выдохнув с явным раздражением, Иноске сдёрнул кабанью голову, уложил её на колени и повернулся к Танджиро. — Аники уже два дня как проснулся, — голос его звучал почти обиженно, — а ты так и не зашёл к нему! — Извини, — пробормотал Танджиро, опуская голову. — Нужны мне твои извинения! Ты ведёшь себя так, как будто тебе всё равно! Хочешь сказать, это не ты ревел хлеще Монитсу, пока аники спал?! Лицо Камадо обожгло стыдом. Неужели даже Иноске заметил? — Я не… — попытался он оправдаться, но Хашибира перебил, вскинув руку: — Повторяю! Хватит думать! Не зная, что на это ответить, Танджиро кивнул. Может, Иноске и прав. Только где взять недостающей смелости? — Ладно, — вымученно улыбнулся Камадо, — я постараюсь. Иноске выдохнул через нос и, бормоча что-то невнятное, водрузил на голову маску кабана. От его неуклюжей заботы под сердцем у Танджиро разлилось тепло. По правде говоря, сам Хашибира своими искренними, ничем не сдерживаемыми эмоциями очень напоминал ребёнка. И вот сейчас, как бы Иноске ни пытался казаться раздражённым и незаинтересованным, от него пахло чистым беспокойством. — Спасибо, — шепнул Танджиро, когда Иноске поднялся, собираясь уйти. Хашибира кивнул преувеличенно серьёзно. Из-за кабаньей головы этого не было видно, но Танджиро готов поклясться, что Иноске ему улыбнулся.

***

Бинтами была затянута большая часть тела, даже ладони, а левый глаз (Шинобу-сан сказала, что полностью восстановить его вряд ли удастся) туго перевязан. — Камадо, мальчик мой, — Ренгоку-сан слепяще-солнечно улыбался. Как будто могло быть иначе! Однако голос его звучал тише и более хрипло, чем раньше. Это заставило Танджиро на мгновение замереть в растерянности. Голос Ренгоку-сана не должен звучать так… устало. Это неправильно. Его голос всегда громкий, пробирающий до мурашек, каждым словом доходящий до сердца. — В чём дело? — Ренгоку-сан наклонил голову к плечу, походя на большую сову. — Твои раны до сих пор тебя беспокоят? Кочо давно тебя осматривала? — Нет-нет-нет! — Танджиро, жмурясь, замахал руками. — Со мной всё нормально, ничего уже не болит. — Это хорошо, — вздох. — Тебя тогда сильно ранили. Я боялся, что были задеты внутренние органы. Опустив глаза, Танджиро покачал головой. Как Ренгоку-сан может беспокоиться о нём, когда сам в таком состоянии?! Камадо пытался дышать так, как учили, стараясь держать под контролем эмоции. Если сейчас он начнёт оправдываться, для Ренгоку-сана это, наверное, прозвучит оскорбительно — в конце концов, в той битве он до последнего защищал их всех. И Танджиро в том числе. — Хороший же из меня столп… — вдруг тихо, как-то сломано произнёс Ренгоку-сан. Танджиро резко поднял голову, смотря круглыми, растерянными глазами. Голосом, полным разочарования, столп пламени продолжил: — Ни демона убить, ни вас троих защитить. Камадо, мальчик мой, — Танджиро встретился с его потухшим взглядом, — прости меня. Нет. Так же нельзя, так не бывает, чтобы человек, всегда светящий ярче самого солнца, вдруг вот так перегорел. — Не говорите так! — Камадо невольно сорвался на крик, но тут же успокоился, заговорил негромко: — Пожалуйста, не говорите так больше. Мы выжили только благодаря вам. Если бы вас не было рядом, Аказа… он бы… Танджиро понял, что голос у него дрожит, и слов не подобрать. Как человек, подобный Ренгоку-сану, может говорить такое? Как он может просить у него — Камадо Танджиро — прощения? Ощущение неправильности происходящего накрыло Танджиро с головой. Он бы бросился к Ренгоку-сану, обхватил бы его сильные ладони своими, заглядывая в глаза. Он бы непременно так сделал, если бы не боялся неосторожным движением потревожить незатянувшиеся раны и если бы подобное не было постыдно лишним в их отношениях. Танджиро не мог сказать точно, что было между ним и Ренгоку-саном, но это явно не что-то, позволяющее так бесцеремонно хватать столпа за руки и смотреть на него побитой, но бесконечно преданной собакой. Поэтому, не в силах позволить себе большее, Камадо на ставших вдруг непослушными ногах, просто подошёл ближе. И, стоя всего в двух шагах от Ренгоку-сана, Танджиро сжал ладони в кулаки и выпалил на одном дыхании, уверенно глядя столпу в глаза: — Я бесконечно восхищаюсь вами, Ренгоку-сан! Поэтому, пожалуйста, никогда больше не принижайте свои способности! Вы самый удивительный человек, которого я когда-либо знал! Видя, как удивление на лице Ренгоку-сана сменяется улыбкой, Танджиро просиял. Его сердце колотилось так, что чуть не пробивало грудную клетку, а щёки горели. Но всё это было не важно, потому что Ренгоку-сан рассмеялся. Глубоко вдохнув, юный Камадо почувствовал его запах — покой и мягкая, обволакивающая радость. И ещё совсем лёгкое, едва ощутимое смущение. Танджиро смотрел, будто заворожённый, на крохотные морщинки под медово-оранжевым глазом и ощущал, как сердце куда-то проваливается. Он не знал, что это за чувство, но оно хотя бы не выворачивало его грудную клетку наизнанку. — Ладно, — выдохнул Ренгоку-сан и похлопал по белому одеялу рядом с собой, — лучше присядь и расскажи мне, что я пропустил. Кочо рассказала, что ты пошёл тренироваться сразу, как смог встать с постели. Танджиро неловко опустился на край кровати. Когда он так близко к Ренгоку-сану, ни одна техника дыхания не спасёт от рваных вдохов и выдохов. Боясь, что голос его подведёт, Камадо молча закивал. И тут же почувствовал тёплую ладонь, опустившуюся на макушку. — Тогда мне следует отругать тебя за такое пренебрежение собственным здоровьем. Учти, до тех пор, пока ты полностью не восстановишься, я отказываюсь тебя тренировать! Танджиро резко поднял голову, глядя на столпа растерянно. — Вы правда будете меня тренировать? Вы не передумали после… всего? Ренгоку-сан кивнул. — Мальчик мой, я никогда не отказываюсь от своих слов. Поэтому отдыхай как следует, если хочешь поскорее начать тренировки! Странно, Танджиро думал, что прямо смотреть на солнце — очень тяжело. Оно слепит и режет глаза. Однако вот он сидит перед самым ярким из солнц, и ему совсем не больно. Только слёзы всё равно наворачиваются.

***

Танджиро размахивал деревянным мечом, тренируя выпады, чёрно-зелёное хаори, аккуратно сложенное, лежало на деревянном настиле открытой веранды, рядом с молчаливо сидящим Ренгоку-саном. Он всё ещё не оправился от ран, поэтому только следил за тем, насколько точно Камадо следует его указаниям. В то же время Танджиро пытался выложиться на полную, показать своему хашира (от мысли о том, что Ренгоку-сан действительно теперь являлся его учителем, кружилась голова) всё, чему он научился за последние недели. Затянувшаяся рана на животе до сих пор иногда отдавала режущей болью, но это легко можно было перетерпеть. Ничего страшного. Просто игнорируй. Вот только чувство такое неприятное, как будто место ранения жжёт изнутри, а в живот вонзили и медленно проворачивали лезвие. Танджиро бы списал это на внезапно нахлынувшие воспоминания о Бесконечном поезде, если бы дыхание не сбилось так резко. Лёгкие обожгло, словно вместо воздуха он вдохнул пламя, и перед глазами смешались вдруг завертевшиеся небо и земля. Удар от падения почти не почувствовался. Погружаясь в неприятно вязкую темноту, Танджиро внутренне закричал: «Только не снова!» Первым просыпается осязание, и он чувствует, как голова лежит на чём-то трудно определимом: чуть тёплом, немного мягком, но при этом и достаточно твёрдом. Следом к нему возвращается обоняние — горячий запах Ренгоку-сана перебивает всё вокруг. Танджиро прерывисто вздыхает, но лёгкие всё ещё как будто горят. Он порывается сесть, однако на лоб опускается чужая ладонь, мягко придерживая. — Не вставай, — голос пробирает до мурашек, — тебе нужно отдохнуть. Танджиро хочет возразить, что это Ренгоку-сану следует больше отдыхать и следить за здоровьем, но слова застревают в горле. Ладонь со лба перемещается на глаза. — Камадо, мальчик мой, я ведь запретил тебе перенапрягаться, — голос строго отчитывает. — Почему ты не остановился, когда рана открылась? Танджиро не может говорить, потому что — это слишком хорошо, чтобы быть правдой — прямо сейчас его голова лежит на коленях Ренгоку-сана. Кажется, Камадо сейчас задохнётся. — Что такое? Не можешь восстановить дыхание? Ничто не ускользнёт от столпа пламени. Танджиро ведёт от голоса-запаха-ощущения. Он будто на самом деле касается солнца — тёплого, не сжигающего. Хочется лежать, закрыв глаза и чувствуя всё это, ещё пару вечностей. Ренгоку-сан, вроде бы, спрашивает что-то ещё, но Камадо не слышит, потому что сердце слишком сильно грохочет. Реальность размывается. И вновь обретает чёткость, когда ладонь ложится на грудь. — Слышишь меня? — голос громкий, чтобы наконец дозваться. Танджиро кивает, открывая глаза. Солнце — то, которое в небе — золотит волосы, похожие на языки пламени. Ренгоку-сан открыто улыбается. — Хорошо. Молодец. Теперь делай, как я говорю. Юному истребителю хочется ответить, что он сделает всё, что ему скажет этот голос, но слова, почему-то, до сих пор не хотят вырываться из горла. Поэтому Камадо снова кивает. — Твоё дыхание сбилось, когда ты упал. Ничего страшного, но ты пока не можешь быстро переключаться между дыханиями, поэтому я немного помогу. Просто повторяй за моей рукой, ладно? Ладонь немного давит на грудь, и Танджиро выдыхает. Ладонь поднимается, и Танджиро делает вдох. Медленно-медленно, чувствуя, как огонь в лёгких постепенно превращается в воздух. Проходит не меньше трёх минут, прежде чем Камадо снова может дышать самостоятельно. — Ты отлично справляешься, — говорит Ренгоку-сан, и у Танджиро краснеют щёки. — Теперь можешь вставать, только не торопись. — А можно… — Камадо закрывает глаза, — можно я ещё так полежу? От чистого смеха Ренгоку-сана всё внутри переворачивается. — Можно, — пальцы путаются в бордовых волосах. Танджиро едва не мурлычет от того, с какой нежностью Ренгоку-сан гладит его по голове. Солнце скатывается к горизонту и щекочет веки. — Ренгоку-сан? — М-м? — Я рад, что вы очнулись. — Я рад, что ты жив, мой мальчик.