по кругу

      Они похожи на оголодавших львов, что сошлись в битве за главенство в прайде. Он не мог уступить — не в его принципах уступать, тем более женщине, что интуитивно слабее. Хотя ее запах — дикая смесь феромонов — распространялась не слабее его. Он ненавидел запахи, особенно сладкие и спелые, брезгливо морщился, стоило какому-либо существу выпустить аромат в его сторону. Он считал себя выше природы, сильнее глупого первородного желания, но не в этом случае. Она не была похожа на остальных — пахла невообразимо остро и пряно, заставляя кровь закипать, а тонкие губы изображать оскал.       Они ходят по кругу. Прицениваются, пытаясь вычислить брешь в защите соперника, но силы на исходе. Хождение — замена ожиданию. Кто первый не выдержит? Она замечает, как подрагивают его бледные пальцы — наверное, в желании сжаться вокруг ее смуглой шеи. Пальцы красивые, искусно вылеплены неизвестным мастером, белые, почти что из мрамора. Внутри бездушного куска камня прятался воин*, готовый к схватке с мифическим монстром.       Он остановился, а она продолжила ходить вокруг. Можно назвать ее монстром. Хитрым хтоническим существом*, что затягивает в свое подземное царство. Или же сменить ракурс — увидеть небо в глазах, примружиться от солнца и обжечь крылья, в конце концов, упасть, содрогаясь от ожогов. Она отражалась множеством граней, сверкала в каждой своей ипостаси, поблескивая лазурью в глазах, касаясь кончиками пальцев своего тела.       Не монстр, все же, но близко. Просто демоница, что стала таковой укусив запретный плод. Лилит* его жизни, что обвивалась вокруг тела, подобно своему мастеру — змею-искуссителю. Она касалась адамового яблока, ностальгически улыбаясь, будто вспоминала мужа, что заплатил за ее грехи сполна. Он прикрыл глаза на миг — стоит выкинуть из головы этот образ. Она всего лишь женщина — не монстр, существо или демоница, только ее далекий потомок, в которой пробилось намного больше первородного начала чем в других.       Это у них общее — в них концентрат человеческого начала. Их запахи тому доказательство. Пряность чувствовалась в воздухе и на кончике языка, что прошелся от ключицы к губам. Поцелуй схож с единением — недаром этимологически уходит корнями в целостность, что и есть истина. Все, что хочется в поцелуе — раствориться, смешаться и исчезнуть, чтобы возродиться чем-то новым. Невозможно вообразить "отдельное" в поцелуе, только "целое", что на полотне будет отражаться единым цветом*. Рука не дрогнет нарисовать контуры лиц, только единое пятно кожи.       Их руки блуждали по чужому телу. От ее ладоней плавился лед его бледной кожи, от его ладоней застывала магма ее тела. Они менялись с каждой секундой, искажались, успевая задевать пальцами чувствительные точки. Глаза давно закрылись, погружая сознание в этюд умелого лучиста — ярко-чувственное полотно хаотичных мазков*, что вторили их нутру.       Тела сплелись в невообразимый клубок. Клубок из тонких нитей чувств, что едва мерцали где-то в глубине, раскручиваясь, помогая выйти из лабиринта. Там, в центре, сидит чудище, что отнимет жизнь у каждого, кто поддается желанию, не имея спасительного клубка*. У того, кто хочет любить без чувств. Тут такого не будет, только не здесь, тут чувства в каждом сантиметре, в каждом изгибе. Тело из мрамора нагрелось, окрасилось в красный — от жара, от царапин, от укусов. Но это не важно, пока под ним ее тело. Невозможно сравнить с чем-то — пламя вечного костра Прометея, дочь Мидаса* или же амброзия со стола богов? Но не пахла сладко, наоборот пряно — невообразимым букетом специй, что не поддавались холодному анализу.       Руки скользили по потным бокам, заставляя внутренности скручиваться в тугой узел. Пока он всей ладонью оглаживал смуглое тело, она позволяла себе только касания пальцев. Тонких, острых пальцев, что вырисовывали узоры вздутых вен на руках, шее и висках. Капельки пота щекотали подушечки пальцев, но не стояли рядом с эфемерным ощущением как бежит его кровь по этим самым венам. Особенно это чувствовалось в изгибе локтя — там жизнь билась ключом, вторя сердцу, что надежно скрыто за мрамором.       Её сердце билось везде — в пустом желудке, в тонкой шее, в груди. Зашли еще дальше, гул сердца передался ему через естество. Показалось, что собственное на миг замерло, только чтобы подстроится под чужой такт. Стало еще жарче, внутри она горела еще пуще, хваталась ладонями за гладкие плечи, выгибалась в истоме. Он видел пред собой огненный экстаз, что снился Терезе*, словно он сам, первый из Серафимов, пронзил огненной стрелой тело девы. Ее глаза слегка приоткрылись, выпуская на волю целый океан, что затянул его на глубину. Впервые она чувствовала холод, что укрывал мурашками голое тело.       Она остыла, а он поглотил весь жар.       Воздуха в легких совсем не осталось, теперь там ее запах — теплого соленого моря, пряных специй и жгучего солнца.       Внутри все замерло вечным льдом, теперь там его запах — колкого морозного ветра, свежей мяты и утренней грозы.