Самовнушение

Лестрейд просыпается на рассвете. Он осторожно, боясь потревожить спящего рядом человека, встает с постели и медленно одевается, рассеянно оглядываясь на заливающееся светом большое окно. Занавески слегка колышутся от ветра – форточка приоткрыта – и Грегори, в очередной раз выдохнув, замечает, что у него слегка свербит в горле. В Лондоне поздняя осень. Инспектор, боясь присесть на кровать и прогнуть матрац, засовывает ноги в штанины, балансируя на одной ноге и не желая искать под кроватью носки, обувает кроссовки, почти ломая им задники. В спальне нет ложки для обуви. Лестрейд застегивает последнюю из уцелевших пуговиц на рубашке, когда проезжающая мимо дома машина на мгновение освещает сумрак комнаты, и тогда становится ясно: Шерлок больше не спит. - Доброе утро, - говорит он и, не смущаясь, потягивается, напрягаясь, как струна. Грегори смотрит на него и понимает, что должен уйти, не говоря ни слова. У инспектора в голове «неправильно-глупо-так-не-должно-быть». Лестрейд едва ли осмысливает эти слова, они как свербящая дырка в зубе, которую ощупываешь языком снова и снова, не в силах остановиться. Ему кажется, скажи он сейчас что-нибудь, найди повод остаться – и он будет выглядеть, как беспомощная влюбленная баба, потерявшая остатки гордости на любовном ложе. Грегори разворачивается и идет к двери, берется за прохладную дверную ручку и говорит: - Доброе. - Уже уходишь? – Холмс видимо собирается завязать разговор. Инспектор слышит, как он перекатывается на другую половину кровати и берет пачку сигарет. - Работа, - пожимает Лестрейд плечами и тут же мысленно проклинает себя: он не должен оправдываться, во что бы то ни стало. Это «неправильно-глупо-так-не-должно-быть». Он нажимает на дверную ручку и толкает дверь, но не делает ни шага. – Разве ты не должен меня остановить? Шерлок издает смешок и, судя по паузе, глубоко затягивается. - Мне не хочется вставать, в комнате холодно, а на мне только мои часы. Лестрейд рычит сквозь зубы и выходит из комнаты, хлопнув дверью, нарочно громко спускается по лестнице и выходит на улицу. Холод рвет его на части, изо рта вырываются облака пара. Это так не похоже на то, что было с ним несколько часов назад, что он в шоке стоит около минуты, не в силах пошевелиться. Он думает о том, какой Шерлок на ощупь и на вкус, трогает кончиками пальцев переносицу – ее все ещё слегка саднит, оттого что они с Холмсом любят целоваться, склонив голову направо, и все время сильно сталкиваются носами, проводит ладонью по шее и резко выдыхает, ощутив, как ноют засосы. Шерлок такой весь из себя слишком – угловатый, острый, резкий, горячий, как будто после путешествия по Антарктиде на тебя вылили чашку кипятка, вместо того чтобы напоить чаем. Лестрейд забыл наверху пальто и теперь не может удержать обжигающий до волдырей жар. - Куда направил твое тело твой маленький мозг? – иронично произносит Шерлок, опираясь голым плечом о дверной косяк. - Чего ты хочешь? – инспектор обхватывает себя за плечи и нарочно не смотрит на Холмса, провожая взглядом проезжающий автомобиль. Консультирующий детектив полностью обнажен. Грегори понимает, что если сейчас обернется, то ему придется окунуться в Шерлока с головой и больше ни в чем его не винить, потому что, когда говоришь «да» человеку, который выбежал за тобой на порог голышом не ради скорости, а чтобы потом не одеваться, когда нужно будет снова ложиться в постель, ты улыбаешься всем его причудам и начинаешь делать «это» не за что-то, а вопреки. - Хочу, чтобы ты рассказал мне подробности убийства на Ридженс-стрит. Это «неправильно-глупо-так-не-должно-быть», думает Лестрейд. Он не хочет знать, что на это скажет Майкрофт Холмс, он не хочет видеть лицо Джона Уотсона, когда тот вернется от сестры. - Огосподибожемой, - говорит Грегори, когда кто-то из редких утренних прохожих в удивлении останавливается, чтобы посмотреть, как абсолютно обнаженный молодой человек целует мужчину в строгих серых брюках и мятой рубашке, у которой не хватает половины пуговиц.