Часть 1
14 июня 2020 г., 10:00
за четыре дня до
— Тебе холодно? Один совсем короткий, почти повседневный вопрос, не отличающийся никаким особым контекстом и уж тем более смыслом, который по идее должен скрываться за ним. Но тем не менее Николай цепляется взглядом за каждую мелочь, что отразилась на лице Федора, при заданном вопросе. Время вокруг будто замирает, как в режиме замедленной съемки, и Гоголь точно может и хочет заметить все то, что будет написано на лице его собеседника. Секунда. Кончик языка едва показывается из-под уголков потрескавшихся губ Федора, облизывая их самую малость, будто он только готовится, думает над ответом, но это всего секунда, когда на вторую кончик уже скрывается обратно за губами, которые он совсем ненадолго сжимает, чему с большой вероятностью служит дискомфорт из-за вечно кровоточащих ранок. Третья секунда. И только тогда Федор поднимает на Николая глаза. Красные, досточно для того, чтобы понять только по ним насколько сильно он устал и как необходим ему сон, которого так не хватает уже второй день, пятый час, и… Николай назвал бы минуту, но он смотрит в расширившиеся зрачки Федора и не может уже ничего сделать. Это совсем маленькая слабость, никчемная, но ее будет достаточно, чтобы в один момент все разрушить. — Нет. Четвертая секунда и Гоголь наконец получает ответ на свой вопрос. Время снова приобретает нормальные очертания, и будто все тело Николая расслабляется, и он позволяет себе пропустить момент, когда Достоевский снова отворачивается к потрепанной старой книге, где пара строк были смазаны будто водой. Особенно ближе к концу. Федор любил читать залпом. И Николай считает это отвратительной привычкой, хотя бы потому, что, когда близится конец книги, глаза Федора краснеют и слезятся от напряжения, после чего Достоевский даже не замечает, как с глаз стекает влага, срываясь на бумагу и смазывая эти самые строчки. Гоголь собственноручно бы выбросил, сжег каждую книгу, которая когда-то затягивала внимание его оппонента до слезящихся глаз. Чувство зависти пожирает сознание, и Николай теряется в пространстве, сосредотачиваясь только на своих мыслях, что начинают доходить иногда до полного абсурда, будто причиняя ему фантомный дискомфорт от этих мыслей. Николай вздрагивает, когда слышит шуршание перелистываемых страниц, и взгляд невольно цепляется именно за лицо Федора, а не источник звука, будто по привычке. Он также по привычке цепляется за глаза, бегающие по строчкам, как замечает мимолетное движение — моргание, и слезы, до этого копившиеся в уголках глаз, цепляются за ресницы, а после срываются вниз по впалым щекам Федора, что даже не заметил влаги на лице, будучи всецело поглощенным чтением. Но Николай замечает, так отчетливо и ясно, как слеза, оставляя влажную дорожку, едва видную при тусклом свете лампы, бежит вниз и обрывается лишь только на подбородке, а после капает на страницу книги. Гоголь сглатывает. Он очень хочет думать о чем-то другом, кроме как плачущий Федор. И он определенно точно где-то в глубине души думает, как Федор мог бы плакать из-за него, а не из-за напряжения в глазах. Взгляд выуживает из общей картины их комнаты детали в тщетной попытке Николы занять мысли чем-нибудь другим. Но вместо пустоты на стене, напротив кровати Федора, где сейчас восседает сам Николай, Гоголь не может видеть какую-нибудь картину, которая бы скрыла уродство и старость блеклых обоев. Вместо этого он видит кровь, которая очевидно бы лишь подчеркнула уродство. Уродство не только комнаты, но и планов Гоголя. В один момент становится так мерзко на душе, что Николай ничего не может поделать, кроме как отвлечься на бессмысленный разговор. — Ты должен спать, — голос безразличен, но по обычаю своему в приподнятом тоне, будто он пытается скрыть истину своих намерений. Николай думает, что Федор проигнорирует его, как часто он мог делать, будучи увлеченным книгой, но сейчас он получает сразу две вещи, что он определенно точно не ждал: ответ на вопрос и.: — Это утверждение или ты спрашиваешь? Гоголь теряется на пару мгновений. В чем заключается смысл выбора между двумя этими вещами, когда оба варианта будут несказанно верны. Хотя бы потому, что в глубине своего сознания Николай был готов насильно уложить Достоевского спать, но он бы обязательно спросил: а нужен ли ему вообще сон? — Предложение. Гоголь растягивается в ехидной улыбке, мысленно радуясь своему остроумному ответу, как он думает он сам, но улыбка сразу проходит, как только разговор окончательно подходит под отметку «бесмысленный». Федор всегда поступал по-своему, упрямо игнорируя просьбы, советы, предложения и все дальше по списку. Достоевский выглядит тихим, что кажется почти покорным и доступным, до тех пор, пока ты не попадаешь в его ловушку, которую еще и собственноручно помогаешь захлопнуть. Николай правда думает над вопросом: кто именно из их скромного дуэта построил ловушку и кто к кому угодил. Раз, два, три, четыре — столько шагов делает Федор, каждый вечер от стола до постели. Но вся загвоздка в том, что Федору нужно четыре шага, а Николаю — два; иначе говоря, Гоголь привык к быстрым действиям, что включает в себя и шаги, а следовательно их он делает в два раза шире, чем Федор, который, будто выступая противоположностью Николая, делал все нарочито медленно, с некой выдержкой. Глаза Федора едва блестят во мраке, когда он закрывает книгу и щелкает выключателем лампочки. Ему требуется на это двенадцать секунд. А после он совершает четыре шага от стола до постели, что занимает пять секунд. Николай может отследить каждое его действие с закрытыми глазами. Он изучил его вдоль и поперек, но, тем не менее, он не понимает только взгляда Достоевского, каким он смотрит на самого Николая. Этот взгляд был нечитаем. Или Гоголь просто понятия не имеет, что значит этот взгляд. Он был для него иным. Федор присаживается на край кровати, утирая влажные глаза тыльной стороной ладони, и только после одергивает одеяло и ложится в постель прямо в одежде. Сколько Николай помнит Федора, тот всегда и везде мерз, особенно ночью, из-за чего ему приходилось спать в одежде и под теплыми одеялами. Иногда он просил Гоголя обнимать его, совсем немного, согревая руками. И тогда Николай уже не мог шевелиться, боясь нарушить чужой хрупкий сон. Он затаивал дыхание, приоткрывал рот, вдыхая через него, чтобы лишний раз не сипеть, и смотрел на спящего Достоевского, не отрываясь. Прямо как будет через пятнадцать минут, когда Федор заснет, но сейчас Николай может любоваться умиротворенным лицом Федора, медленно засыпающего, пока ладони Гоголя лезут под полы кофты, чтобы согреть. Достоевский коротко вздрагивает, но не размыкает глаз, когда ладонь касается впалого живота и сразу после ведет дальше, обхватывая поперек талии, чтобы притянуть ближе к себе. Он не пытается сопротивляться, даже когда чувствует дыхание Николая у своего виска. Гоголь так близко и трогает своими руками, что у Федора бегут мурашки по коже. Ему неприступность была намного привычнее, чем настолько близкий контакт, но тем не менее, главное, что он не проснется посреди ночи от озноба или чувства тревоги, которое совсем недавно стало новинкой в его жизни. Федор засыпает быстрее, чем обычно, почти за одиннадцать минут, снова оставляя себя на пожирание мыслям Николая, который по обычаю своему будто перестает дышать. Он готов задохнуться, лишь бы не разбудить Достоевского, что сейчас так мирно спит еще не глубоким сном, а значит любой шорох может потревожить. Взгляд Гоголя скользит по обнаженной шее; сейчас Федор выглядит настолько уязвимо, что ему приходится подавлять в себе желание начать действовать чуть раньше, чем планировалось. Но сколько уже можно планировать. Николай знает все о Федоре, начиная его привычками и вкусами в еде и заканчивая тем, сколько времени он тратит на обдумывание того или иного вопроса. Непреодолимое желание испортить чистоту, безбожно спутанно с желанием заполнить пустующее место. И Николай снова думает о голой стене напротив их кровати, где отлично бы смотрелась кровь из простреленной головы Федора. Когда-то Николай думал о том, что мог бы подмешать яд в любимый мятный чай Достоевского, и тогда бы ему не пришлось марать руки, но внутри кипит садистское желание увидеть, как глаза Федора закатятся от удушения, или как он станет еще бледнее от потери крови. И, когда Гоголь думает об этом, внутри трепещет нечто, заставляя его схватиться за рукоять ножа и занести его над грудью спящего собеседника. Он даже видит воистину, как Достоевский болезннено раскроет глаза, не понимая происходящего и насколько он будет удивлен, увидев во мраке улыбку не заклятого врага, а ближнего, кому он отдал свое хрупкое доверие. Картина в голове застывает и оседает на воспалённом сознании Николая, который доводит размышления до абсурда. И поэтому сейчас он думает о том, что мог бы поиздеваться над Достоевским еще более изощренно. Он мог бы связать его и придушивать потехи ради, лишь бы бесконечно смотреть на реакцию Достоевского. О, он даже может представить, как бы с глаз его ближнего катились слезы градом, потому что ему было бы очень больно и обидно, что его хрупкое доверие сломали. Еще бы он обязательно раздел Федора, хотя бы по пояс, прекрасно зная, как сильно он ненавидит находиться обнаженным, даже на едине с собой, и как сильно он ненавидел прикосновения без его разрешения. И это небольшая моральная пытка, была бы чуть хуже, чем удушение или избиение, потому что Николай заденет не тело, а его душу, что всегда намного больнее. В голове стоит образ побитого Достоевского с непременно мокрыми глазами, потому что Федор всегда сдерживает свои эмоции и слезы, как проявление страха, будут важны для Николая, как самого создателя этой сильной эмоции. Размышления прерываются, когда Гоголь чувствует, как тело под его рукой шевелится, и сейчас в его глазах уже нет изображения того напуганного Федора, вместо этого он видит мирно спящего Достоевского, который во сне ластится к нему ближе, почти что укладывая свою голову на грудь Николая, который с затаенным дыханием наблюдает за тем, как Федор неосознанно тянется к нему. Гоголю в какой-то момент становится ужасно стыдно за то, о чем он думает. Но он определенно точно не хочет прощаться со своей больной идеей и идеальным планом.***
за семнадцать дней до
Идеальный план возник столь же неожиданно, как и сама идея. Идея убийства, вынашиваемая еще только третий день, уже не давала покоя мыслям. Николай даже не помнит тот момент, когда именно зародилась эта мысль и как перетекла в четкое желание. Желание убийства, перечащее здравому смыслу и нормам морали — именно это мучило его сознание вот уже несколько дней и ночей. Гоголь несколько раз задумывался над своими мотивами, каждый раз не находя ничего нового, кроме как всплывающей светящейся красным цветом фразы в голове: «нужно». И если первые дни «нужно» ему почти не мешало, то сейчас, уже на четвертый день, у него трясутся руки от желания причинить боль. Рецепторы, будто как у хищника, обостряются при виде жертвы, и ему даже кажется, что видеть стал немного лучше. Например, раньше он точно не замечал родинку за ухом, ближе к шее, а сейчас взгляд каждый раз цепляется за нее, будто он знает, что в будущем ему придется опознавать хладный труп Достоевского, найденный где-нибудь за городом. И тогда бы, когда труп уже найден, Гоголя бы пригласили для опознания, как самого близкого человека Федора. — Никола́, — тихий голос, произнесший его имя на французский манер, раздается над ухом и мгновенно вырывает из размышлений, и Гоголю приходится поднять глаза на Федора, стоящего совсем рядом, — я приготовил поесть. И Достоевский в подтверждение своих слов ставит перед ним тарелку супа, но Гоголь даже не обращает внимания на пищу, будучи не в силах оторвать взгляд от самого Достоевского. У Федора рукава рубашки закатаны до локтей, а на груди завязан нелепый, уже потёртый желтильный фартук, а самое интересное для глаз Гоголя — его волосы, собранные в неаккуратный низкий хвост. Большинство прядей все равно выбиваются из-за того, что длина у них разная, но это только добавляет к общему образу капельку домашнего уюта, которого всегда недоставало Гоголю. Николай, не отрываясь от созерцания, встаёт со стола, чуть ли не сбивая всю посуду, стоящую на нем. Посуда предупреждающе гремит, отчего Достоевский коротко вздрагивает, пропуская момент, когда Николай подходит непозволительно близко. Цветные глаза напоминают больше глаза хищника, и Федор, не выдерживая зрительного напора, опускает взгляд в пол. Рука Гоголя в какой-то момент мягко касается прядей темных волос, ласково отодвигая их за ухо, совсем легко касаясь бледной щеки Достоевского, который сразу же замирает, почувствовав прикосновение к своей коже. Николай, будто зачарованный, продолжает свое действие, заправляя волосы Федора за ухо, после сразу цепляя глазами родинку чуть ниже за ухом. Николай, притягивая к себе Достоевского, чувствует, как тот напрягается в его руках, но не сопротивляется и не вырывается, как обычно он мог бы сделать. Он, будто не до конца понимая происходящего, ждет более активных и агрессивных действий, откладывая все свои попытки вырваться в дальний ящик. И Гоголь, пользуясь смятением Достоевского, позволяет себе припасть губами к родинке на шее, сразу ощущая, как Федор вздрагивает то ли от неожиданности, то ли от того, что его трогают. Николай прикрывает глаза и целует теперь чуть выше родинки за ухом, прикусывая кончик самого уха под недовольный вздох, а после, совсем позволяя себе не сдерживаться, переходит на шею, снова целуя. Гоголь отрывается от шеи партнера на доли секунды, только чтобы перевести дыхание и потом снова припасть к шее губами, теперь же оставляя алеющее пятно, под протестующий стон Федора, который в неконтролируемом порыве схватился руками за спину Николая, оттягивая одежду на спине и наверняка оставляя мелкие зацепи на ткани из-за неровно остриженных ногтей. Внутри взрывается тысяча фейерверков при каждом оставленном поцелуе на коже Федора, а тормоза срывает окончательно, когда Достоевский сам ловит своими губами губы Николая, который от удовольствия улыбается в поцелуй. Желая перенять ведущую роль, он находит руки партнера своими и, придерживая за запястья, ведет его ближе к столу, сразу после, мягко надавливая, заставляет его лечь спиной на скатерть, где нет посуды. Федор ойкает, отрываясь и, судя по всему, задевая что-то спиной, пока Николай, будто забывшись, цепляет пальцами одной руки края домашних штанов Достоевского и тянет их вниз, останавлиясь, когда его слуха достигает надрывный шепот: — С-стой, — Федор мелко подрагивает, пытаясь выкрутить запястья из руки Гоголя. Николай, переведя дыхание, по неосторожности спрашивает слишком резко: — Что опять не так? Достоевский снова предпринимает попытку вырвать запястья, на этот раз успешно, потому что Гоголь, закусив губу, осознает, что кажется был слишком резок, хотя он не предпринял никаких действий, которые могли бы заставить Федора тревожиться. А иначе, проблема оказалась намного сложнее и тяжелее в корне. Но внутри Гоголя почему-то все равно закипает ярость, и он честно пытается не сорваться сейчас на Федоре. — Я не могу… сейчас… — Достоевский, поправляя штаны, поднимается со стола, когда Николай, подняв руки в жесте «сдаюсь», отходит на приличное расстояние, давая ему свободу действий. Рассудок будто помутнел, настроение резко падает от осознания того, что ему снова отказали. Гоголь пытается успокоиться, считая до десяти, но, доходя только до четырех, он срывается, с грохотом опуская кулак на стол. В ушах стоит звон, а в глазах пелена, и он теряет счет времени. Злость помутнила рассудок. И только через некоторое время он понимает, что Достоевского рядом давно уже нет, а значит он и не мог видеть очередной срыв. И возможно это к лучшему.***
за девять минут до
Тиканье наручных часов, лежащих на тубочке в правом дальнем углу комнаты, отдавалось с каждым звуком глухим эхом в голове Гоголя, и каждый звук с каждым новым ударом делал неожиданно больно, будто бил по ушам, что начиналось казаться, будто от тиканья наручных часов стоит грохот. Достоевский, лежащий на второй половине кровати на удивление с откинутым одеялом, а не натянутым до кончиков ушей, мирно сопит, не прижимаясь как раньше к Гоголю. Слишком умиротворенно. Николай сводит все свои доводы к тому, что либо у Федора упала температура тела, либо температура в квартире стала выше. А может одновременно и то, и то, но, самое важное, что вот он, Федор, спит рядом с Николаем. И ничто не смеет тревожить его сон. Совсем никто. Гоголь болезненно смыкает глаза: он слишком долго смотрел на стену напротив кровати, в этот раз даже не пытаясь убить в себе мысль о крови на ней. Оказалось все слишком бесполезно, и, видимо, теперь уже он точно попрощается с этой мыслью навсегда, потому что у него есть идеальный план действий, который он не расскажет даже бумаге. Глаза щиплет от долгого наблюдения пустоты, и наверняка они покраснели. Повезло если сосуды не лопнули, иначе ему пришлось бы ходить как минимум день с красными глазами, что сделало бы его еще более жутким в несколько раз. Его неожиданно перекореживает, когда он вспоминает о револьере, что лежит под его подушкой. Вот он, совсем недалеко, только руку просунь и возьми. Затылок начинает фантомно жечь, а руки схватывает судорогой, будто у него серьезные нарушения нервной системы и деятельности головного мозга. И все ничего, но какой смысл сопротивляться, когда ты все уже давно решил для себя самого и не дашь себе поблажку. Но стоит еще уточнить, в чем именно дать себе поблажку: позволить отойти от плана или взять оружие. Выбор падает на первое и Гоголь задумывается: а верный ли это выбор? Ну что же, какие глупости, будто существует верный вариант ответа и существует верный выбор. Николай взводит курок револьера, поднимаясь со своего места. На часах два тридцать шесть — время, когда человек спит глубоким сном. Другого такого шанса может не быть, тем более он все для себя давно решил. В его руках лежит оружие, а в паре сантиметров от него — причина идеального плана, вынашиваемого чуть больше, чем двадцать дней. Он точно решил, что больше не может ждать. Гоголь обходит постель вокруг со своего места до места Федора и останавливается там. Волосы небрежно разметаны по подушке, пара прядей прикрывают безмятежное лицо Достоевского. У него все такие же бледные и худые черты лица, с уродскими, по мнению Гоголя, подглазинами из-за вечного недосыпа, хотя они спят равное количество, может быть с расхождением в пару минут. По крайней мере, так было месяц назад. Сейчас сон Гоголя больше напоминает предсмертную агонию, и сейчас, пока он не избавится от причины, он не сможет больше спать нормально, потому что он блять устал от этого. Гладя взглядом чужие черты лица, он приставляет дуло револьера ко лбу Достоевского, не позволяя прикоснуться оружию плотно к чужой коже. Ресницы Федора лишь едва-едва подрагивают, пока Гоголя всего трясет, как при лихорадке. Он перекладывает указательный палец на спусковой крючок и медлит, медлит, прикрывает глаза, пытаясь считать до десяти, в этот раз не доходя даже до четырех, он готов сорваться. Но вместо долгожданного выстрела из оружия, он чувствует мягкое прикосновение к своей руке, держащей револьер. Мысли будто все разом затихают, а в голове повисает кромешная тишина, когда он открывает глаза и не находит перед собой спящего Достоевского. Федор смотрит прямо на него, будто все это время ожидая. У него все такие же ровные черты лица, не перекореженные страхом и болью, как представлял себе Гоголь в голове, а глаза не наполнены слезами. Вместо этого, Николай неожиданно для себя видит в них огромную тучу вселенского понимания, а ушей достигает тихий шепот: — Мне жаль, что ты это чувствовал так долго. Будто сам Достоевский переживал каждую бессонную ночь, мучаясь только от одной единственной мысли, навязчивой идеи, не дающей покоя ни день, ни ночь. Будто он сам выслеживал каждую мелочь, считая секунды любого действия, совершаемого в его присутствии, и каждый день прокручивая воспоминания перед сном, как мантру. Гоголь находит в его глазах столько понимания, что впервые идет против себя самого, в этот раз срываясь не на гнев. Револьер выпадает из рук, когда Гоголь выдавливает из себя надрывное «прости», а из глаз катятся слезы, а он сам падает на колени перед Достоевским, оказавшись не в силах больше держать все в себе, и он позволяет себе примкнуть головой к груди Федора, который впервые, будучи не во сне обнимает его сам. Николай трется носом о бледную шею Достоевского, не держа в себе теперь всех эмоций и даже не пытаясь сдерживать, и в ответ он получает аккуратные поглаживания по голове, впервые чувствуя себя по́нятым.
