Verbatim

Погода как-то не располагала — начало декабря плавно перетекало в середину, а там уже и до конца года недалеко. Обстановка вокруг уже излишне праздничная: мишура, украшения все эти со снеговиками, мерцающие гирлянды повсюду мозолили глаза. Миша не помнил, чтоб он был эпилептиком, но красно-сине-зелёный цвет, переменяющийся каждые три секунды в Олеандре на окнах, безумно раздражал. На столе была тарелка с недоеденной яичницей и прочими атрибутами английского завтрака. Не то что б невкусно, но есть почему-то, глядя на воркующего с официанткой Усачева, перехотелось. Кофе только и спасал. Руслан улыбался и что-то говорил Катерине своим манерно-флиртующим голосом, смотрел прямо в глаза, судя по румянцу на щеках девушки. Кшиштовский громко отложил вилку и недовольно отглотнул кофе. — Я сегодня зайду в шесть, — донеслось до полицейского, отчего тот поджал губы. Напарник раздражал. Они встретились сегодня, чтобы обменяться информацией: Решетникова очень уж подозрительно пропала, в этом и Миша не сомневался. Более того, реакция школьников говорила о многом: Руслан предположил, что пропажа и смерть Дани взаимосвязаны, ибо второе происшествие в школе настораживало. Сам же Поперечный, сидя слева от Кшиштовского всё это время, подобное отрицал, потому что кроме одной школьной параллели общего у них было мало. Более того, Даня говорил о том, как сильно его недолюбливали дружки Юлии. Для себя же полицейский подытожил: дела между собой всё же не были связаны, но и пропажу школьницы в такое время случайностью не считал. В голове в последнее время вертелось одно — они слишком долго были в Стенборне, а продвижения дела как такого и не было. Дома в столице никто, конечно, не ждал: Миша жил один, наслаждаясь одиночеством в полной мере, однако столь долгое местонахождение оставляло отпечаток на мужчине. Как минимум, своё утро без рыжей копны рядом представить себе было сложно. Данила улыбался, приветствуя, будто бы ночью они и не виделись во сне полицейского — сначала это казалось странным, а затем Кшиштовский привык. Словно Поперечный и вправду был живым, по-доброму желая ему доброго утра. — Я в семь заканчиваю, — официантка, судя по шуму от кофемашины, готовила кофе на вынос для Усачева. — Ну вот, приготовишь мне латте, а я подожду тебя заодно, — усмехнулись ей в ответ. Судя по вечному отсутствию в коттедже, Руслан постоянно забирал девушку с работы и провожал её до дома. Очаровательно, конечно, но кто же будет расследовать дело, если лучший ум их отдела просиживал штаны, попивая кофе в Олеандре? — Странно это как-то, — Даня пробормотал, наблюдая за парочкой с прищуром. Он развалился на стуле, сцепив руки в замок за головой. — Что именно: флиртующий Руслан или его сумасшедшая любовь к кофе? — тихо усмехнулся Кшиштовский, все же решившись вновь взяться за завтрак. Ему ещё нужны были силы, тем более, что вкус еды не был виноват в испортившемся настроении мужчины. Горошек всё никак не хотел нанизываться на вилку. — Поведение Кати. Миша замер, так и не донеся вилку до рта. — Что ты сказал? Народу было мало, но голос Кшиштовского в общей будничной утренней какофонии не был заметен. — Говорю, странно Катя себя ведёт. Я помню, у неё был жених, помолвка и все такое, а тут она совсем не против пообщаться с кем-то, — мальчишка кивнул в сторону Руса, — поближе. Миша поспешно запихнул кусок яичницы в рот и громко отглотнул из кружки. Насколько ему было известно, у Катерины никакого жениха не было, в ином случае он бы об этом узнал. Во что себя втягивал Усачев? Девушка изначально казалась мужчине подозрительной, но полицейский всё сваливал на ревность и собственные лишние чувства, однако, если подросток прав, его напарник должен был знать правду. — Откуда ты это знаешь? — Просто помню, — пожал плечами Данила. — Ира пришла как-то со смены и сказала, что Кате предложение сделали, мол, кольцо ещё такое себе, не шибко красивое. Но кольца, — мальчишка обернулся на барную стойку, как раз когда девушка отдавала стаканчик с кофе полицейскому, — я вот не вижу. — Как ты вообще можешь что-то увидеть отсюда? — в Мише проснулся скептик и последняя надежда на ошибочное утверждение подростка. — Могу, — фыркнул Даня, переводя глаза на мужчину. — Не веришь, так сам проверь. То, что полицейский не верил его словам, задевало подростка. Кшиштовский решил размышлять логически: Поперечный помнил события до пропажи Иры, следовательно, воспоминания где-то полуторагодовалой давности. За это время могло произойти многое, начиная от обыкновенной ссоры и заканчивая внешними факторами. — А как бы ты описал Катю? — Ну, жила она с парнем долго, Ира как-то в гостях даже была у них. Но ничего особо не говорила. Значит, не просто ссора, учитывая, что Рус как-то упоминал, сидя за какой-то книгой до глубокой ночи — Катя родилась в Стенборне. Жить с молодым человеком довольно-таки долгое время и не бояться получить неодобрительные взгляды за спиной в маленьком городе — довольно подозрительно. Миша помахал официантке; девушка, проводив его напарника, занялась заказами, поэтому Кшиштовского не сразу заметила. — Что-то хотел? — она улыбалась, держа одной рукой блокнот. В другой была ручка. — Да, — Миша легко улыбнулся в ответ. Отсюда наличие кольца не разглядеть. На глаза попалось оставленное меню. Нужно было срочно что-то придумать. — Я хотел бы заказать ещё десерт, — он потянулся за меню, листая до десертов. — Мне немного надоели вафли, хотя, признаюсь честно, вкуснее вафлей не ел, чем у вас. — Передам нашему повару, — усмехнулась Катя. Думай-думай-думай, это же ради Усачева! — Что это за... пирог? — мужчина тыкнул на случайное название в начале раздела. — Звучит интересно. Официантка наклонилась ниже, чтобы рассмотреть десерт в меню, взгляд тут же скользнул на ладони, благо, теперь можно было все рассмотреть. — Ну, это не совсем пирог, скорее что-то вроде... Миша не слушал дальше объяснения; он смято улыбнулся, сказав, что не против попробовать что-то новое. Катя ушла в сторону барной стойки под Данино «я же говорил». Кольца на безымянном пальце девушки не было.

***

— А тебе когда-нибудь кто-нибудь нравился? — внезапно спросил Даня. Это всё ещё был сон Миши: те же кресла, та же доска, исписанная различными уликами. Баженов хитрил, очевидно утаивая важную информацию, а Даня продолжал разбавлять их беседы совершенно абстрактными темами для обсуждения. Кшиштовский, наверное, если б вопрос задал кто-то в живую и глядя в глаза, ответил смято и неточно. Ему эта тема не прельщала для подробного обсуждения в любом виде; однако, если это могло помочь вспомнить подростку что-то связанное с паролем, то стоило попытаться разговорить рыжего. — Бывало дело, — сказал мужчина, держа маркер в зубах, добавляя новую информацию о поисках Решетниковой на доску, чтобы не забыть. — А тебе? Конечно, Миша любил в своей жизни: ему больше тридцати, влюбиться и разочароваться он уже успел сполна. Глубоко внутри он понимал, что к напарнику он чувствовал не совсем восхищение — что-то более личное и необъяснимое, что просто так одним словом не назовёшь. — Думаю, нет, — поджал губы подросток. — Да ну, за семнадцать лет ни разу не влюбиться, — усмехнулся мужчина, закрывая маркер крышкой. — Не верю. Мальчишка поежился в кресле. — Почему не веришь? — он обнял колени руками. — В таком возрасте ты чувствуешь столько всего, столько эмоций, — Миша повернулся к подростку. — Может, ты просто не понимал, что это влюблённость. Была же Регина, нет? — Не помню, — отвёл глаза мальчишка. Повисла тишина, стало даже как-то неловко. Кшиштовский предпочёл сделать вид, что он решил осмотреть все записи на доске. Возможно, Даня ещё на пути понимания своих чувств. — А каково это? — тихо спросил Поперечный. — Ну то есть, каково это любить? Как это понять? — Ты же любишь Прусикиных, — насупился Миша. — Знаешь, что такое... — Да не в этом смысле «любить», не тупи! — взвёлся мальчишка, и только тогда до Кшиштовского дошло. — О... ну... У Миши не то что б было много романтического опыта, а как это объяснить наивному мальчишке — сложный вопрос. — Ну, это когда хочется обнимать человека, целовать его. Жертвовать чем-то ради него. Хотеть прикоснуться к нему. Видеть, как он улыбается, и... ну, чувствовать что-то. Я не знаю, как это объяснить, — полицейский плюхнулся в соседнее кресло, почёсывая шею. Сложно это всё для него. — А ты... ну... чувствовал это? Вопрос ввёл мужчину в размышление. Если честно, он бы и сам не хотел отвечать на этот вопрос. За всё время Кшиштовский ни с кем не чувствовал такое единство, такое взаимопонимание, как с напарником. Сколько людей приходило и уходило, но Руслан всегда оставался рядом, был гарантом его уверенности — это возвышало, позволяло жить и быть нужным кому-то, ощущая нечто подобное в ответ. Они были особенными друг для друга: оба это отчётливо понимали. Правда, Миша не был уверен, что он сам был нужен так же сильно Усачеву, как Рус был необходим Кшиштовскому. — Я думаю, да... чувствовал. Миша хотел бы, вероятно, чтобы Руслан посмотрел и на него так же, как на Катю. Даже хотел бы обнять его без вот этого вот вопросительного усачевского молчаливого взгляда, просто обнять и сказать, что ему необязательно привлекать внимание всех людей, сказать о том, что нет ничего зазорного в непонятных большинству размышлениях и нетактичности. Мужчина хотел бы просто прикоснуться к Русу, но боялся видеть реакцию напарника. Ведь Руслан был гарантом его спокойствия и счастья. — Но никогда не прикасался. Боялся, — пояснил мужчина, кусая нижнюю губу. Мальчишка копнул гораздо глубже, это не входило в планы полицейского. — А что, если ты тогда никогда и не любил? — наклонил голову на бок подросток. — Что ты имеешь в виду? — Как можно любить, боясь прикоснуться? Ты же противоречишь сам себе. Это и не любовь тогда, получается, — произнёс Данила, усаживаясь удобнее. Слова подковырнули больное: Миша нахмурился, скрестив руки на груди. Как может о чувствах размышлять призрак, который понятия не имеет, каково это — любить человека? Как будто держать за руку — это так легко! Попробуй прикоснись к Усачеву лишний неоправданный раз и получишь в нос! — Любить можно по-разному, это лишь одна из вариаций чувств. Человек вообще сложная штука, без понятия, как он устроен, — Миша ещё никогда так сильно не желал проснуться, как сейчас. Данила встал с места, потягиваясь — будто у него и вправду могли затечь мышцы, конечно. Мальчишка так упрямо пытался походить на живого, что это иногда вызывало слишком много очевидных вопросов. Зачем притворяться? Тяжело осознать свою смерть — это ясно и понятно, но к чему весь этот цирк и актерство, к чему ежедневные подъёмы и следования по пятам? Кшиштовский поджал губы. — Если для любви нужны прикосновения, то это сложно, когда невзаимно, — предположил Даня, задумавшись, переводя взгляд из стороны в сторону. — Как же тогда прикасаться к людям? — Боюсь, тебе уже этого не проверить, — фыркнул мужчина себе под нос, не особо задумываясь над колкостью. Данила тут же поменялся в лице, выглядя абсолютно потерянно. Он замер, набрал воздуха в грудь, видимо, собираясь сказать что-то обидное, а затем громко выдохнул, смотря на мужчину так, что тот понял всё и без словесной тирады. — Да пошёл ты, — сухо произнёс рыжий, смотря в упор на Мишу. В тот же момент полицейский открыл глаза; Поперечного рядом не было, как и его широкой улыбки. Утро наступило слишком резко. Ты вновь задел Даню, ёб вашу мать, какой же ты идиот, Кшиштовский!

***

Стало очень неуютно и в какой-то степени одиноко: Руслан пропадал где-то — полицейский надеялся, что не всё время в Олеандре — так что Миша в очередной раз оставался один в коттедже. Улики запутывали, отчего мужчина раз за разом возвращался к досье и записям с опросов свидетелей. Возвращаться в дом Прусикина он тоже не видел смысла, поэтому ездил в участок, чтобы пересматривать старые дела. Если в этом городе пропадали люди и никто особо не паниковал, значит, разгадка могла храниться в архиве. Набрав папок с делами, Миша рассматривал документы дома, готовя в очередной раз себе кофе — невкусный, растворимый. Данила пропал; просто перестал появляться в физическом облике, хотя Кшиштовский всегда чувствовал его присутствие. Было правда странно: никто не острил, не мельтешил и не улыбался. Разве что по ночам, когда мужчина засиживался допоздна, что-то падало, до Миши доносилось тихое «спать иди» и всё. Продолжал заботиться даже несмотря на обиду, шкет. Зачем он пропал? Зачем всё это, если Поперечный продолжал молчать? Мише было очень стыдно: не привык он общаться за всё это время с ранимыми подростками, тяжело было, правда. Более того, он хотел поговорить с мальчишкой, объяснить, что это вырвалось случайно. Обычно спокойный Усачев редко реагировал на выпады Миши, предпочитая в ответ говорить колкости похуже, с которыми причём и не поспоришь, потому что Рус и его наблюдательность вытаскивали то, о чём бы любой предпочёл молчать. Данила же не на шутку обиделся, не желая идти на контакт. Ручка громко упала на пол, закатываясь под стол — рыжий вновь напоминал о себе, ведь падать ни с того ни с сего она не могла. Кшиштовский глубоко вздохнул. — Ну, чего ты хочешь, а? — не выдержал полицейский, повышая голос. Он устал от этих пряток. — Я был не прав, поступил, как мудень, признаю! В ответ лишь тишина. — Как ты прикажешь мне реагировать? А дело раскрывать? Без тебя я не справлюсь, ты же знаешь! — прокричал Кшиштовский, вставая с места, начиная ходить из стороны в сторону. Ему не то что не стоило тогда говорить нечто подобное — нельзя было позволять лишним чувствам вырываться наружу. Это глубоко внутри, это личное, однако во сне контролировать эмоции было отчего-то гораздо тяжелее. Возможно, потому что это было его подсознание — основная версия была таковая, по крайней мере. — Даня, я же знаю, что ты тут! Полицейский устало нахмурился, потирая переносицу пальцами, и думал уже идти за кофе, как больно знакомый голос тихо-тихо произнёс где-то совсем рядом: — Ложись спать. Тебе ещё вставать рано. Молчаливость подростка раздражала — за последние три дня игнорирования полицейский понял, что слишком привязался к нему, чтобы вот так отвыкнуть из-за обиды. Сны не снились, образ Данилы не преследовал — раньше, вероятно, он был поблагодарил судьбу за такой шанс наконец-то нормально выспаться, но не в этот раз. В этот раз хотелось нормально поговорить с мальчишкой. Однако, спать мужчина всё-таки пошёл по совету подростка. Даня был прав, Мише ещё рано вставать, чтобы разгребать завалы бумаг на столе.

***

Пятый день игнорирования выходил за всевозможные рамки: мужчина уже не злился, отвечал на внезапно вброшенные фразы от Дани спокойно, будто бы ничего не было странно в том, что с ним разговаривал голос, а не человек. Попытки найти что-то в архиве ничем не обернулись — разве что Кшиштовский понял, что полиция здесь совсем ленивая, закрывала дела несмотря на очевидные несоответствия. Мужчина предполагал, что все из-за чьего-то давления — Баженов почему-то первый приходил на ум. Ещё внимание Миши привлёк один сотрудник, имеющий очень странную характеристику: производил неоднозначное впечатление, да и был уволен при очень странных обстоятельствах, якобы за неоднократное неисполнение обязанностей. Однако, в личном деле кроме пары-тройки драк с гражданскими после увольнения не было. С чем было связано это, Кшиштовский пока понятия не имел, но на всякий случай отсканировал документы, чтобы иметь их копии на руках. Мужчина встал с кресла, разминая затёкшие мышцы, потягиваясь и громко зевая. Руслан говорил, что анализ обстановки довольно полезен, когда заходишь в тупик — возможно, он был не прав, раз ничего раскопать в архиве не удалось. Мужчина зашаркал тапками по полу, направляясь на кухню: кофе приводил его в более-менее жизнеспособное состояние. Признаться честно, Миша поняти не имел, что теперь делать. Обращаться к Баженову? Нет, помощь от него уж больно дорого обходилась, да и сказать он пока ничего не мог. Разве что всё это время Евгений координировал Кшиштовского, пару раз намекая, что в участке можно найти в архиве много чего интересного. Либо из Миши хреновый следователь, либо искать там было нечего, и Баженов просто посмеялся над ним. Верить во второе хотелось меньше всего. Мужчина налил воду в чайник и поставил его греться, плюхнувшись на стул. Усачев как всегда пропадал вечером, ничего удивительного, что пить он кофе будет в очередной раз в одиночестве; не привыкать. А что, если обратиться к Агашкову? Хотя тоже идея провальная, с чем ему мог помочь Кир, он не представлял: Рус передал его слова о том, что после обращения к Евгению помощь со стороны полиции будет очень ограничена ввиду безопасности семьи. Чайник щёлкнул — вода вскипела. Со вздохом Кшиштовский встал, тут же потянулся за чистой кружкой и кофе. Лениво налив кипяток, Миша помешивал ложечкой напиток. Что же делать, если время так неумолимо бежало вперёд, а расследование особо и не приближалось к разгадке? Кира ведь тоже понять можно, он человек семейный, желающий просто прокормить своего ребёнка и жену, поэтому упрекать его даже Руслан не стал. Шериф наверняка был и сам далеко не в выигрышном положении, сидя на иголках: хотелось бы узнать, кто ему вечно «грозил пальцем», но мужчина молчал, кивая головой. Любопытно это всё. Стоило полицейскому взять кружку и сделать буквально шаг, как плечо пронзила резкая боль, сводящая руку судорогой. Кружка выпала из ослабевших пальцев, разбиваясь от столкновения с полом; кофе лужей расплывался по паркету, пока мужчина, найдя единственную опору в столе, громко дышал сквозь стиснутые зубы. Нужны были лекарства — но они были в шкафу в кабинете, подальше от Усачевских глаз. Ему просто необходимо собраться и, переступив через боль, дойти до таблеток, дотерпеть, несмотря ни на что. Оттолкнувшись от стола, Кшиштовский закричал, приложив все оставшиеся усилия, чтобы дойти хотя бы до дивана, следующей опоры. Соображать нужно здесь и сейчас, закрывая глаза на выступившую испарину и дрожь. Схватившись за обивку, Миша резко выдохнул: кислорода резко перестало хватать, боль, расползающаяся до самых кончиков пальцев, затмевала сознание. Ноги подкашивались, сил, чтоб встать вновь, не было. Мужчина рухнул на пол, дрожа от боли — она окружала, давила со всех сторон. В безмолвном крике полицейский трясся, пока вязкая слюна капала на пол. Растекающийся кофе, ползущий тёмной лужей к ногам, был последним, что помнил Миша, прежде чем потерять сознание.

***

Тихо: секундная стрелка тикала где-то на стене, оттарабанивая ритм, заседающий в голове. Под пальцами что-то мягкое, какая-то ткань — что-то тёплое, укрывающее его тело. Одеяло. Открыл глаза Кшиштовский медленно, совершенно теряясь в пространстве. Где он? Что произошло? Мужчина, всё ещё с трудом двигающийся, бегло осмотрел комнату: спальня Усачева, с какого-то перепугу его кровать, на которой, собственно говоря, и лежал Миша. Взгляд рассеяно упал на прикроватную тумбу — его таблетки и парочка ещё каких-то упаковок от лекарств — в их аптечке таких точно не было. Из-за приоткрытой двери выглянул Усачев, выглядя крайне обеспокоенно: наверное, это был первый раз, когда Миша видел напарника таким. Мужчина зашёл в комнату, двигаясь очень тихо, не желая шуметь лишний раз, хотя, казалось бы, Кшиштовский уже пришёл в сознание. — Эй, ты как? — тихо спросил полицейский, поджимая губы. Необычно было видеть его таким бледным. — Бывало лучше, — мягко улыбнулся Миша уголками губ. Рус подошёл ближе, смотря на него внимательно. — Ты здорово меня перепугал, — тихо усмехнулся Усачев. Руслан впервые смотрел на него так заботливо: что-то внутри приятно оттаивало, несмотря на глухую, почти незаметную боль в плече. Впрочем, она затихала, становилась всё меньше и меньше, отчего Миша чувствовал слабость и облегчение. За спиной мелькнул кто-то — чья-то рыжая макушка, выглядывающая из-за высокого, широкоплечего Усачева. Миша узнал в нем Данилу, правда, такого потрёпанного и испуганного. — Что-то не так? — спросил Руслан, тут же оглянувшись. Никого, конечно, за его спиной не было. Видимо, заметил, что Миша перевёл взгляд на Поперечного. — Нет, — покачал головой Кшиштовский, чувствуя, как глаза закрывались сами собой. — Сейчас всё нормально. Только спать хочется. Полицейский отошёл от кровати, тихо вздыхая. Уже практически засыпая, мужчина услышал: — Ладно, тогда поговорим позже. Спи. Рус вышел, аккуратно закрыв за собой дверь. Для него всё ещё было непонятно, кто позвонил ему с телефона Миши, если его сотовый оставался на рабочем столе у папок с делами.