Oblivion

I will save you from yourself

У Вэй Ина такие холодные руки, пальцы — тонкие, с огрубевшими и украшенными вязью небольших шрамов подушечками — просто ледяные, даже морозная рукоять Бичэня теплее, чем живое тело из плоти и крови. Лань Ванцзи баюкает в своих ладонях чужие, греет старательно, да только тщетно — бледная кожа не желает наливаться румянцем. — Вэй Ин. Лань Ванцзи смотрит на сухие потрескавшиеся губы мужчины, перед которым он сидит на коленях, вглядывается в серые, нет, тусклые, будто пылью и пеплом присыпанные, глаза — и ищет, ищет того человека, чье имя только что произнес. В ответ тишина. В ответ — пустота. В душе Лань Ванцзи бездна. Спас ли он? Или потерял. Лань Ванцзи отпускает все такие же безнадежно холодные пальцы возлюбленного и встает. Проводит по аккуратно расчёсанным волосам, убирает за ухо непослушную прядку. Вэй Ин недвижим. Лань Ванцзи осторожно кладет ладонь поверх мерно вздымающейся в такт дыханию груди, ему важно ощутить стук сердца, пусть сломленного, почти уничтоженного виной и темной энергией, но бьющегося. — Скажи мне что-нибудь, Вэй Ин, — отчаянно просит он не в силах больше терпеть. Ничего не происходит, конечно. Лань Ванцзи живет с болью последних слов темного заклинателя, обращенных к нему. Пропитанные горечью и мрачным весельем — Вэй Ин был согласен умереть от меча Ханьгуан-цзюня. Ханьгуан-цзюнь согласен не был. Он хотел лишь обнять, попросить остановиться. Сама мысль о том, чтобы ранить Вэй Ина вгрызалась в голову ударами дисциплинарного кнута. Лань Ванцзи ненавидит себя. Зачем он раньше мечтал о молчании мальчишки-адепта Юньмэн Цзян. Сейчас он готов отдать весь мир, всего себя за смех Вэй Ина. Тот светлый и звонкий, непозволительно громкий, а не страшный, каркающий и надрывный, что огласил руины Безночного Города, когда обезумевший от смерти Цзян Яньли Старейшина Илина соединил обломки Тигриной печати Преисподней, превращая поле боя в кровавый Ад. Лань Ванцзи прижимает к себе безвольное, кукольное тело Вэй Ина — всего мгновение, и отстраняется, укладывает на подушки, укрывает одеялом. — Спи, — шепчет он, и Вэй Ин послушно закрывает глаза, повинуясь чужим пальцам, оглаживающим лоб. Лань Ванцзи невесомо дотрагивается губами до острой скулы. — Я вернусь завтра. И будет возвращаться каждый день, пока в Вэй Ине не вспыхнет искра, пока огонь жизни не разгорится в нем опять, раздувая ответный в груди Лань Ванцзи.

Time will change everything about this hell

Старейшина Илина пропал, как сквозь землю провалился после учиненной им бойни в Безночном городе. Сдох ли где на обочине, был ли разорван собственными мертвецами — никого не волновало. Главное, на проклятой горе его не оказалось. Цзян Ваньинь, ведомый горем и пылающий местью, нашел на Погребальных Холмах лишь горстку стариков. Вэй Усянь исчез — ускользнул, упал, остыл в памяти. Год, второй, третий заклинатели ожидали, когда кровожадный монстр явится по их души, разберет по кусочкам, доведет начатое до конца, но все было тихо. Про Вэй Усяня стали говорить громче, язвительнее, полностью уверившись, что тот давно умер собачьей смертью. И только клан Лань хранит свою тайну за сотней дверей, молчит и отводит глаза на вопросы о Ханьгуан-цзюне. «Второй Нефрит совершенствуется в уединенной медитации», — ответ неизменен. Это даже не ложь.

Are you lost, can't find yourself?

Лань Ванцзи по, с годами въевшейся в естество, привычке просыпается в пять утра. В этом больше нет необходимости - с кланом его связывает только имя. Старейшины не пожелали принять страшный выбор Второго Нефрита. Все, что мог сделать брат - не дать изгнать его, и позволил жить на территории Облачных Глубин в затворе. Единственный человек, с кем он видится (и только кого он хочет видеть) просыпается к обеду. Лань Ванцзи готовит еду, наполняет бадью водой, готовит талисман, чтобы согреть ее как понадобится, и садится в позу медитации. Взгляд его ни на миг не отрывается от худой фигуры на кровати. Лань Ванцзи заботится о своем Вэй Ине уже три года — кормит возлюбленного, умывает, читает ему, и каждый день до судорог в горле, до тяжести в животе огненно алчет увидеть в застывших стеклянными бусинами глазах узнавание, а на губах — улыбку. Ему не нужно «люблю» в ответ, лишь бы Вэй Ин пришел в себя. Незадолго до полудня сон Вэй Ина становится прерывистым, он ломает в остатках неведомого Лань Ванцзи кошмара брови и просыпается. — Вэй Ин, — выдыхает Лань Ванцзи, приветствуя очередной день отчаяния в домике посреди поля горечавки. Молчание разбивает лишь песня крыльев пчел за окном, да мягкий плеск воды, когда Лань Ванцзи опускает ледяное тело возлюбленного в бадью. Он разминает по-прежнему холодные пальцы, ладони, проводит тряпицей по плечам, впалому животу и ниже — стыдливо прикрывая глаза. Вэй Ин в руках послушный, гнется как угодно, пока Лань Ванцзи одевает его в черное с красным ханьфу и убирает волосы алой лентой. Он иногда думает, что мог бы сделать с этим податливым телом, однако это лишь мысли — грязные, порочные, темным стеблем оплетающие сердце. Лань Ванцзи рвет его без сожалений, гонит прочь. Поступить так с Вэй Ином — невозможно. Он просто помощник, наблюдатель. Вэй Ин равнодушно пьет с ложки травяной суп, во взгляде ни капли возмущения, так же как и никакой реакции на любимые острые кушанья. За три года Лань Ванцзи перепробовал многое, но ничто так и не повлияло на темного заклинателя, оставляя его живой куклой. — Сегодня ясно, Вэй Ин, — сообщает Лань Ванцзи, когда с едой покончено. Прежде он не ощущал потребности в словах, но теперь, когда он единственный, кто говорит… Потребность озвучивать свои действия необходима. Они выходят на улицу, и Лань Ванцзи устраивает Вэй Ина на низкой скамеечке, следя, чтобы солнце не опалило его бледную чувствительную кожу, сам устраивается на коленях у ног, забирая себе чужие ладони. Желание согреть их всё еще с ним. Он водит большим пальцем по голубоватым нитям вен на тыльной стороне руки, следит за ними, словно это они — линия жизни — сама жизнь, тянущая кровь по телу любимого человека. Лань Ванцзи повторяет этот путь раз за разом, бережно целует начало, зная, что конец в сердце. То все еще бьется. Вэй Ин все еще здесь. Вэй Ин неотрывно смотрит на поле цветов перед домом, Лань Ванцзи надеется, что возлюбленный видит эту красоту. Когда-то эти цветы были непреодолимой границей, что отделила мать Нефритов от всего мира. Но может сейчас они сделают невозможное и вернут из тьмы заблудшую израненную душу. — Пойдем домой, я почитаю тебе, — говорит Лань Ванцзи. На небе цветет закат, и красные всполохи отражаются в глазах Вэй Ина. Это не отблески энергии Инь, тело в руках все так же покорно.

You're north of heaven

Мир не видит Ханьгуан-цзюня уже тринадцать лет, его забыли так же, как Старейшину Илина. Лань Ванцзи все равно. Люди за пределами Облачных Глубин ему не нужны, только не тогда, когда человек рядом с ним пытается улыбнуться и сам тянет руки к белому кролику. Вэй Ин начинает оживать. И пусть ни слова не срывается с его языка, и глаза скользят по Лань Ванцзи, будто и нет его, но нос кривится при виде гусуланьских кушаний, а руки норовят ухватить конец яркой ленты в собственных волосах. Сердце заходится в восторге, грозя оглушить изнутри. — Вэй Ин, — зовет Лань Ванцзи, и возлюбленный поднимает лохматую голову, крепче прижимая к себе крольчонка. — Вэй Ин, — повтор. От звука имени во рту разливается сладость, капает тягучей патокой в горло и оседает счастьем в животе. — Вэй Ин, — Лань Ванцзи говорит это в третий раз, лишь только чтобы насладиться задержавшимся взглядом. Вэй Ин улыбается ему и протягивает ушастого любимца, наверное решив, что именно он нужен Ханьгуан-цзюню. Лань Ванцзи обнимает ладони Вэй Ина в свои, оборачивает пальцы вокруг тонких запястий. Они теплые. Под лучистым взглядом серых глаз внутри зарождается буря. Ханьгуан-цзюню нужен лишь Вэй Ин. Иногда Вэй Ин возвращается полностью. Старейшина Илина не принимает ухаживания Лань Ванцзи, отвечает немногословно, резко, грустно смотрит в окно на голубое небо, облака. Лань Ванцзи видит, как Вэй Ину нужна свобода, но дать её не может. Как это возможно, когда Цзян Ваньинь до сих пор рыщет в поисках темного заклинателя? Хрупкие лодыжки опоясывают вязи киноварных символов, плотно втиснутых под кожу — не смоешь. — Я отпущу тебя, — обещает Лань Ванцзи и сам верит в это. — Только попроси. Вэй Ин поджимает губы, опускает глаза. Молчит. Молчит. Молчит. — Сколько лет? Лань Ванцзи роняет кисть, прекращая рисовать иероглифы, сдерживающие темную ци, когда слышит хриплый усталый голос, в котором, пусть и немного, но слышится беззаботный первый адепт из клана Цзян. — Тринадцать, — честно отвечает он, стараясь не выдать интонацией возбужденную дрожь, пробежавшую по телу. Вопросы Вэй Ина больные, они быстро сводят на нет воодушевление. — Вэни? А-Юань? Отрывисто произнесенные имена возвращают Лань Ванцзи в страшное время осады Могильников. Что могли противопоставить заклинателям немощные старики? Их смели в один миг, казнили по приказу Цзинь Гуаншаня, якобы искавшего отмщения смерти сына. Маленького ребенка не пощадил никто. Как сказать это Вэй Ину?.. Но тот и сам все понимает, читая правду по опущенным плечам, потемневшему взору, и кулаки его сжимаются на коленях. — Тогда почему жив я, господин Лань? — он коротко зло смеется. — Уволок полоумного меня в Гусу, как и хотел. Зачем? Неужели вам мало просто моей смерти? Вот уж не думал, что в вашем праведном клане любят представления! Столько ждать, только бы судить меня. — Все не так, — слабо протестует Лань Ванцзи. За что Вэй Ин с ним это делает? Почему бьет с размаху, не видя всей той стены из любви, что выстроил вокруг Лань Ванцзи. — Так объясни, Лань Чжань! Имя ядовитой змеей жалит душу, столько в его звучание неприкрытой ярости вложил Вэй Усянь. — Люблю, — срывается с языка Лань Ванцзи. Вэй Ин удивленно ведет плечами и склоняет голову, становясь похожим на темную ночную птицу. — Любишь? В следующий раз попробуй начать знакомство со своей любовью со слов «привет», а не «убожество», — Вэй Ин стискивает зубы и дергает босую ногу из хватки Лань Ванцзи. — Я хочу уйти. Видишь, попросил. Отпусти! Но Второй Нефрит не слышит, в голове колокольным звоном бьется «в следующий раз!». Лань Ванцзи поднимает глаза и с неприкрытыми чувствами смотрит в серые глаза напротив. Губы трогает редкая для этого лица улыбка. Подобранная кисть ласково выводит на белой нежной коже новый символ. «Забвение».

Maybe somewhere west of hell