Одиночество
23 июня 2020 г., 16:37
— Эй, Малфой, — Долохов окликает парнишку.
Правда, он уже не парнишка — чёрная форма сидит на нём слишком хорошо, плотно застёгнутый китель подчёркивает вытянутую мужественную фигуру и идеально ровную спину.
— Что?
Долохов смеётся, бьёт его со всего маху по спине и говорит:
— Сколько нынче стоит твоя совесть?
На лице Долохова непередаваемая неприязнь и непереводимое презрение.
— Вам не по карману, — Малфой сжимает в руках зачарованный кнут. — Не нарывайтесь.
Антонина ненавидят: он из тех самых штабных, которые вызывают головную боль и яркое напоминание о том, кому все эти мальчишки и девчонки служат, за кого идут в бой и что вообще значит — быть Пожирателем. Антонина терпеть не могут и с ним не пьют. Среди них пить не принято, сплошь трезвенники, подражатели Тёмного Лорда и истинные приверженцы Устава, прописанного им.
Долохов плевал на устав, хоть и сам к его созданию приложил руку.
— Эй, Малфой, — парнишка медленно повернулся к нему лицом, и его бровь уже начала дёргаться, — тебе бы выпить.
Долохов просто бросил ему свою фляжку, тот открыл крышку и на мгновение даже задумался, но в итоге водка оказалась вылита, а фляжка лежала на столе.
— Прекращайте этот цирк, — Малфой не кричал, нет, он говорил тихо. — Если вы собираетесь тратить моё время на пустую…
— Болтовню?
— Да! Вы не туда попали! Там погибают тысячи, пока вы здесь напиваетесь вдрызг и не даёте мне хоть что-то…
— Исправить? Уже поздно, и ты знаешь, парень, — Долохов бросает ему ещё одну фляжку. — Выпей — полегчает, а потом пошли Реддла на хуй.
***
Ему снится кто-то, кого он слишком хорошо знает, и спрашивает на родном, но уже почти забытом языке: «Антон, хуёво, наверное, быть правильным?». Долохов просыпается, протирает устало переносицу и отвечает в пустоту комнаты: «Я никогда им и не был». Вычурная военная форма прямо как воплощение личности Тёмного Лорда, просто Тома, если уж говорить откровенно. Долохов его никогда, как Тёмного Лорда, не воспринимал. И от Волдеморта ему всегда было смешно до колик в животе. — Том, поганец, — говорит Долохов, застёгивая китель, — зачем столько пуговиц, ебаный в рот? Том эту форму никогда носить не будет, а Долохову мучайся. Антонин растирает рукой грудь, курит прямо сидя на кровати, пялясь на белые пустые стены. Как-то он жил в мазанке, было это совсем давно, когда ему лет десять было. Там стены были покрыты известью в несколько слоёв, и если ударить по стене слегонца — побелка отваливалась крошкой. Сверху была белая-белая, снизу почему-то голубая. Жил он там не постоянно, просто бывал у деда, иногда ночевал у него дома, спал на большой такой печке. Высоко. Летом лягушки квакали, рядом поле было и что-то вот такое. Дед спал на железной кровати, сверху лежала перина, и она, когда дед переворачивался во сне, приятно скрипела. И что-то так как-то тоскливо стало. В груди защемило. И Долохов впервые за долгое время грубо бросил: — Уйди, — только уходить было некому.***
— Вы… — паренёк смотрел на Антонина так, будто тот был легендой. — Это, правда, вы? Непримечательный парнишка. Непонятно вообще кто. Долохов стоял, смотрел на него так, будто то был не человек, а конь или собака. Ну, во всяком случае, главное, что живое, одухотворённое. — Новобранец? — Да! — Пошли за мной. — Есть, сэр! — Без «сэр». — Хорошо, с… Виноват! Не то чтобы ему был кто-то нужен, но в Долохове проснулась потребность воспитывать кого-нибудь. Малфой упорно не желал, да и как-то было нелепо штудировать командира взвода. Ну и тут ему попался с утреца мальчишка: весь такой наивный, зелёный, прямо как птенец, впервые сам взлетевший. Долохов таких любил перевоспитывать, таким оно и нужно было как-то. Ну, чтоб в стенку, например, не врезался. — Эй, Малфой, — Долохов вошёл в кабинет командира взвода без стука и прямо так — чуть ли не с ноги, — я его себе забираю. Малфой аж воротник расслабил пальцами. — Как это забираешь? — Беру и забираю, — Антонин хватает паренька за шкирку, как котёнка, протаскивая вперёд себя в кабинет. — Как тебя зовут? — Вуд, сэр. Томас Вуд.
