Следы оставишь

— …А я ему: ну я же не одна, я же с Тёмой буду! Юлька смеётся, ветер треплет светлые волосы, подкрашенные солнцем в золотой. Голова беззаботно откинута, пара верхних пуговичек блузки расстёгнуты, губы влажно поблескивают от кока-колы. — А он чего? — Тёма переводит взгляд на дорогу, и вовремя: успевает проскочить перекрёсток в аккурат за секунду до того, как жёлтый сменится красным. — Скривился, будто лимон откусил. Говорит, тем более — нет. Понять не могу, — Юлька наклоняется ближе, и слабый цитрусовый аромат щекочет ему ноздри, — неужели он всерьёз рассчитывал, что я дома останусь, когда все на площадке соберутся? Тёма фыркает. В общем-то, почему нет. Ему тоже не сильно сдались эти звёзды с неба. Заснять, выложить — развлечение для инстаграм-тёлочек, а так просто поглазеть… чего он там не видел? Пит подстёбывал: «Желание загадай». Ага, вот загадает он — и прилетит сразу волшебник в голубом вертолёте, а лучше — верхом на летающей тарелке. Скажет: «Тёма, за то, что ты двадцать лет ебался со всей этой поебенью, я забираю тебя из жопы миры и дарю тебе особняк на Мальдивах, десятый айфон и гарем в придачу». Хотя нахрен ему гарем? У него, вон, Юлька есть. И хорошо бы сейчас остаться у неё на квартире, раз уж батя свалил. Посидеть на кухне с чем-нибудь алкогольным, потанцевать, быть может, и потихоньку переместиться на диван — гладить-целовать-тискать Юльку, расстёгивать молнию её джинсов… — Принцесса, карета на месте, — Тёма эффектно тормозит, притираясь к тротуару. — Прошу. Юлька качает головой укоризненно-восхищённо — нравится ей его лихачество, в этом его никто не разубедит — выпархивает наружу, и он выходит следом за ней. Они поднимаются на площадку, и его рука ложится ей на талию аккуратно, но уверенно. Тёма ухмыляется про себя, вспоминая Женька, которому лишь бы облапить девчонку за задницу. Не удивительно, что Женьку не дают. Девчонки — у них же в голове всё хитро устроено, к ним запросто не подъедешь. Особенно если девчонка стоящая. А Юлька не просто стоящая, Юлька — экстра-класс, супер-приз. И Юлька ему даст. Он вот прям чует: ещё немного, и «да-нет» в её голове окончательно превратится в «да», главное — поймать момент. — О, вот вы где! Светка, Юлькина одноклассница, машет рукой, и Тёма в который раз залипает на розово-фиолетовые прядки у её виска. Пока девчонки обнимаются, он думает о том, что Светка тоже ничего, и ведь пару раз, когда они пересекались, он ловил её заинтересованный взгляд… но Юлька во сто крат лучше, а Светка явно не из тех, кто будет трахаться с парнем своей подруги у неё за спиной. Тёма не знает, почему он в этом уверен. Наверное, это чувствуется, когда, ну, реально друг за друга, а не пиздёж. Не так, как у него с пацанами, конечно, но всё-таки. — Билет в вип-ложу! — Светка встряхивает связкой ключей. Светка ведёт их на крышу своего дома, и ради восхищения в глазах Юльки, отчаянно задирающей голову, реально стоило сюда припереться. Тёма даже сам несколько минут разглядывает серебристо-белые всполохи в гаснущем небе, но потом отводит взгляд. Слишком тревожно, слишком странно. Залипнешь больше чем надо, и под рёбрами начнёт тянуть, царапать, будто ты всё ещё ждёшь того волшебника, чтоб ему со своей тарелки наебнуться. Тёма обнимает Юльку со спины, щекочет её шею носом. Она негромко посмеивается, позволяет его ладони соскользнуть с плеча на рёбра, и он чувствует её тепло сквозь тонкую ткань рубашки. Тонкие пальцы накрывают его ладонь, и, ободрённый, он шепчет ей в волосы: — Мне кажется, мы мешаем твоей подруге. — Мы — ей? — Юлька оборачивается к нему, в глазах блестят смешинки, и он горячо кивает: — Она ж хочет звездопад посмотреть, а мы тут её отвлекаем. Нехорошо, правда? Нужно с этим что-то сделать. Светка вздыхает, отнимает бинокль от лица, протягивает Юльке ключи. — Идите уж, — хмыкает. — Ну никакой у некоторых людей тяги к прекрасному! Пару секунд Юлька колеблется, а потом сжимает связку в ладони и поднимается. Тёма вскакивает следом за ней. Он протискивается в узкую дверь первым, едва не ударяясь головой о низкий потолок чердака, и предупреждает Юльку, чтоб пригнула голову. Внутри всё скручивается тугой пружиной, замирает от предвкушения. Неужели вот сейчас? Несколько минут он сдерживается, кивая в ответ на Юлькины похвалы квартире Светы. Единственное, что сейчас Тёма толком замечает — кровать, и он наконец усаживает туда Юльку, опускается рядом с ней. Пальцы подныривают под блузку, поглаживают, и Юля смеётся, пытаясь увернуться, но не слишком усердно. Тёма прижимается к её шее губами, придвигается плотнее — стройное тело вздрагивает и льнёт к нему. Так странно… То ли его до такой степени переклинило на том, что это Юля, почти что девушка с обложки по уровню недосягаемости — вместо желания трахаться он сейчас чувствует только азарт, вроде как в карты сорвал крупный куш… кто бы поверил, что она с ним, Юлька, что она захочет… ну-ка, товарищ полковник, что бы вы сказали, если бы могли сейчас сюда зайти? Полковник Лебедев смотрит на Тёму будто наяву: губы сжаты, уголки брезгливо опущены, крылья носа слегка побелели — верно, от гнева, зрачки тёмных глаз расширены. И от этого негодующего взгляда торжество внутри Тёмы наконец переплавляется в желание, у него стоит крепко-крепко, и он опускается сверху, прижимая Юльку к покрывалу. Телефон тренькает, Юлька трепыхается, пытаясь протянуть руку к столу. «Неужто полковник?» — Тёму простреливает шалая мысль, и он впивается в Юлькины раскрытые губы, удерживая. — Погоди, — выдыхает она. — Светка, наверное… Надо ей хоть написать, мы ж её одну оставили… — Ничего, — бормочет он, — ничего, не маленькая… Светка его не волнует. По правде говоря, его бы сейчас не сбило и то, что в кармане джинсов он нашаривает только пустоту: гондоны остались в машине. Но Юлька вопросительно поднимает брови, и, признаваясь сквозь зубы, он уже понимает: не в этот раз. Как бы Юлька ни хотела его, без защиты она трахаться не будет. Шорох застёгиваемой блузки, натягиваемых джинсов. Садануть бы костяшками прямо по столу. Это ж надо было так всё проебать. Ну ладно, ладно. Если только прямо сейчас на Чертаново не ёбнет метеорит, у него будет ещё полно возможностей залезть Юльке в трусики. Даром что она сама поглядывает на него недовольно оттого, что пришлось прерваться. — Ты в другой раз проверяй, что ли, — кривит губы. Тёма чмокает её в затылок: — Больше осечек не будет, принцесса. Слушай, — его осеняет гениальная мысль, — а может, звякнешь Светке? Наверняка у неё где-то гондоны лежат. Судя по холодку во взгляде Юльки, мысль не такая уж гениальная. — Пошли, — она одёргивает блузку, косится в зеркало. На сей раз она идёт первая, а он поотстал. В паху всё ещё ноет, и Тёме сейчас не хочется разговаривать с Юлькой, чтобы ненароком не выместить на ней раздражение. Дверь распахивается, ветер бьёт в шею: похолодало. Юлька, уже высунувшаяся наружу, заваливается назад всем телом — Тёма едва успевает подхватить. Потом в голове у него застрянет надолго: даже не закричала ведь. * * * Светку, завёрнутую в чёрный пакет, никак не могут протащить сквозь узкую дверь. Менты — или не менты, а эти, со «скорой», приглушённо матерятся. Тёма закуривает и старательно не смотрит в сторону кровяной лужи. На Юльку, сине-серую, он тоже пытается не смотреть. Молча сжимает её мокрую ладонь. — Значит, говорите, полчаса вас не было? Это мужик в тёмной куртке допытывается. Следак. Или, может, опер, Тёма не запомнил. — Может, минут сорок, — Тёма кивает, и приходится сжать мышцы шеи, чтобы остановить движение, чтобы голова не начала мелко трястись. — Квартира на последнем этаже? Ничего не слышали? Какое там. — Зачем, — Юлька всхлипывает, зубы стучат, — зачем её… за что? Это же Светка, она никого… никогда… Опер не отвечает, он уже что-то бубнит в трубку. Про второй труп, про ножевые. Второй? — Да, и ты подтягивайся, — твердит опер, — тут ещё конь не валялся. По соседям пройтись, собрать показания. Пара свидетелей уже есть. Как бы не пришлось сегодняшний вечер провести в ментовке. А ведь собирался спокойно поработать, потом с пацанами пива попить. Неужели Юльку будут допрашивать? Она же чуть жива. Опер как раз поворачивается к ней, шелестит бланками, и Тёма делает шаг вперёд, готовый одёрнуть не в меру ретивого стража порядка, но тут дверь снова открывается. Лебедев, в полковничьей своей форме, подныривает под жёлтую ленту «Не пересекать!» и сгребает Юльку, прижимает к себе. Она всхлипывает, уткнувшись головой ему в грудь, понемногу затихает. — Я забираю её, — негромко, веско произносит Лебедев. Опер перед ним только что не тянется по стойке «смирно». — Когда она отдохнёт и придёт в себя, она ответит на все ваши вопросы. Холодный взгляд карих глаз соскальзывает с лица опера на Тёму. В них без труда читается: «Ты втравил её в эту историю». Тёма хмыкает. Всё равно пощады не ждать. — Юль, солнышко, — выдыхает он, — я тебя наберу. Держись. Она кивает, не отрываясь от отца, а у того только рот твёрже сжимается. — Конечно, Валентин Юрьевич, — опер жуёт губами. — Я позвоню. — Мне, — сухо приказывает Лебедев. — Разумеется. Сообщите мне, когда Юлия Валентиновна достаточно оправится для беседы. Для беседы, ишь ты. Тёма провожает глазами Лебедева, уводящего Юльку. Опер тоже косится на них, а потом смотрит на Тёму взглядом крокодила, у которого увели кусок добычи, но второй он уж точно не выпустит из зубов. — Эх, тяжко на свете жить, когда нет папочки-полковника, — осклабляется Тёма. — Ну чего вы, товарищ начальник, хмуритесь? Вот он я, весь к вашим услугам. Спрашивайте. * * * Пацаны совсем не удивлены тем, что Тёму до середины ночи продержали в ментовке. Но вот когда он рассказывает, что угодил туда вовсе не из-за собственных косяков, а став свидетелем убийства — на него уже глазеют с любопытством. — И чё, правда, что ли, грохнули девку? — Питон прикладывается к бутылке, передаёт Тёме, и тот жадно делает глоток. По пищеводу разливается тепло, растекается к пальцам, макушке, кончику носа, и то, от чего к горлу подкатывал тошнотворный ком, становится занятной историей, поводом перетереть с пацанами. — Двенадцать ножевых, — Тёма хмыкает. — Ну, так опер сказал. Я не считал. — Пару лет назад у Стаса Хромого зарезали тётку, — Рус забирает у Тёмы бутылку. — За долги. Может, и тут… — Да какие долги, — Питон отмахивается. — Тем более, если неделю назад ещё кого-то грохнули точно так же, ножом, на лестничной площадке. — Полторы недели, — Тёма с трудом ворочает языком. Весь день он ничего не ел, выспаться тоже не довелось, и теперь с нескольких глотков водки его развозит нефигово. — Я вам говорю, это маньяк. Вроде Чикатило. — Сам ты Щекотило, — Женёк пихает Пита под рёбра, и тот отскакивает: — Эй, эй, стопэ!.. — Так что, — Рус щурится, — тебя теперь по допросам затаскают? Работать-то хоть сможешь? — Меня просили не уезжать без предупреждения, — бутылка вновь возвращается к Тёме, и он отхлёбывает, чувствуя едва ли не гордость. — Но я ничего не подписывал. Да херня это всё, парни, прорвёмся, — он встряхивает головой. — Главное, чтоб Юльку не трогали. Вопрос ещё, сможет ли он сам до неё дотронуться после такого. Полковник наверняка поспособствует, чтобы ни с какими сомнительными парнями дочка не общалась… да и захочется ли ей парня, с которым связаны такие жуткие воспоминания? Нет, его, Тёму, такое бы вообще не напрягало, но — это ж девки. У которых хер пойми как работают мозги. К Тёминому изумлению, Юлька звонит на следующий же день. Трель мобильника заставляет Тёму продрать глаза, оторвать гудящую голову от подушки. — Тём, — голос в трубке тихий, но твёрдый. — Можешь приехать? Сейчас. Очень нужно. — Что, — Тёма обдаёт собственное лицо перегаром, — что такое, маленькая? Ты одна, тебе плохо? — Я не про то вообще, — безразлично отзывается Юлька. — Я в телефоне голосовое сообщение нашла. Светино. Она его отправила перед тем, как… Пауза — и голос звучит ещё более напряжённо. — Там есть очень странный момент. Я никому пока не говорила. Приезжай. Гудки. Несколько секунд Тёма тупо смотрит в экран, потом кидает мобильник на смятую простынь и плетётся умываться. И зубы почистить, лучше два раза. * * * Из Юлькиного подъезда Тёма выбирается, когда уже вовсю темнеет. Он останавливается покурить, отходит из круга фонарного света чуть в тень. Надо бы пораскинуть мыслями, что делать, но в голову тупо ничего не идёт. Может, завтра. Пока что Юльку всё равно к следаку не вызывали. Тёма почему-то ожидал её увидеть бледной, с кругами под глазами, одетой абы как, а она как всегда. Спокойная… даже слишком. И взгляд не тот. У Тёмы чётко встаёт перед глазами её взгляд — серьёзный, пронзительный, нехило давящий, когда он видит сухощавую фигуру в военной форме, направляющуюся к подъезду. Наследственность, ага. Отойти в сторонку у Тёмы нет времени, да он и не собирается. Пройдёт товарищ полковник мимо — хорошо, заметит — Тёма поздоровается, отчего ж нет. Точно, замедляет шаг, поворачивает голову, и хотя в сумерках Тёма едва различает выражение глаз, внутри что-то завязывается в узелок. — Здравия желаю, Валентин Юрич, — бодро рапортует он, губы привычно растягиваются в ухмылке. — Здравствуй, — Лебедев сухо кивает. Короткий взгляд в сторону козырька подъезда: — Как Юля? — Держится. Она молодец, Валентин Юрич, — выпаливает Тёма. — Не знаю, кто ещё из девчонок мог бы вот так… спокойно, как удав. Лебедева, похоже, это нихрена не обнадёживает. Хмурится. — Зачем приходил? — Ну так это… Юля звала, чтобы, типа, не одной весь день сидеть, — заминка выходит совсем крохотная, Тёма не сочинял заранее складную версию для товарища полковника, но Тёма быстро соображает. — Вы не думайте, ничего такого. Просто посидели, попили чаю. Эх, а ведь вчера ещё от мысли о том, что он с Юлькой наедине останется в её квартире на полдня, его бы жаром обдало. Полковник молчит, словно взвешивая, оценивая его слова, и Тёма уже прикидывает, как быстро попрощаться и свалить, но тут Лебедев негромко произносит: — Правду скажи. Тёма набирает воздуха в грудь, готовый высказать нечто в духе «да что вы обо мне думаете, Валентин Юрич, я совсем отбитый, что ли, к Юльке сейчас приставать», но Лебедев коротко качает головой. — Юля звала тебя, чтобы поговорить об убийстве. Вы обсуждали что-то, что она не захочет доверить мне и уж точно не расскажет следователю. Ты взрослый человек, Артём, — выразительное поднятие бровей, — и ты понимаешь, что я спрашиваю не для того, чтобы контролировать Юлину частную жизнь. Юля не должна попасть в беду. А если вы будете что-то скрывать, затеете собственное расследование и начнёте играть в шерлоков холмсов, именно это случится с высокой вероятностью. Тёма переводит дыхание, выпуская горько-щекочущий дым через ноздри. От уравновешенного, рассудительного тона Лебедева его тянет огрызнуться и послать непрошенного советчика куда подальше: Лебедев может сколько угодно строить догадки, но доказать что-то не в его силах. И уж тем более не в его силах помешать им с Юлькой разбираться в том, что же всё-таки произошло вчера на крыше. Вот только собственные детективные таланты Тёма оценивает трезво: нихрена они, скорее всего, не разберутся. А в историю угодить вполне могут, тут Лебедев, чтоб его, совершенно прав. И если свою голову Тёме, в общем-то, не сильно жалко подставлять, то Юля ни в коем случае не должна пострадать из-за него. Тёма вновь затягивается. Лебедев ждёт, не торопит, просто смотрит на него. — В общем, Валентин Юрич, Светка Юле успела сообщение прислать. Голосовое. С крыши. Тёма вдыхает глубже, справляясь с желанием поёжиться: голос Светки отдаётся в подкорке, радостный, смеющийся. — Ну, она говорила, что наверху очень красиво, чтобы мы быстрее выползали, потискаться, мол, всегда успеете… — Тёма осекается, но у Лебедева даже ничего не вздрагивает в лице, внимательное выражение ничуть не меняется. — А потом, на последних секундах, она кому-то говорит «Здрасьте». Спокойно так, вообще без напряга. — Ясно, — роняет Лебедев, задумываясь, и Тёма подаётся к нему: — Понимаете? Кто-то поднялся к ней на крышу, и её это не удивило. Скорее всего, она его знала. Лебедев медленно качает головой: — Возможно. Или же она просто не видела в этом человеке угрозы. Если же они действительно были знакомы, то не были близкими друзьями, отсюда обращение на «вы»… Там чётко слышно? Именно «здрасьте»? — Вроде да. Наверное, Лебедев захочет теперь сам прослушать запись. И отдать её ментам… а ведь Юлька твердила: «Никому не говори», и Тёма обещал. Щёлкает зажигалка, огонёк освещает лицо Лебедева, точёные скулы, полуприкрытые глаза, и Тёма как-то резко осознаёт, до чего Лебедев устал. Конечно: убийство, о Юльке думать надо, а ещё ж работу никто не отменял. — Спасибо, Артём, — спокойно, глуховато. Тёме аж неловко. Он же тупо сделал то, что должен был сделать. Не рассказал бы — был бы полный долбоящер, Тёма теперь отчётливо это понимает. — Валентин Юрич, а у Светки ж дом, ну, не то, что у меня… — он невольно косится на козырёк лебедевского подъезда. — Там же, наверное, камеры? Можно посмотреть, кто и когда заходил? — В доме четыре подъезда, — Лебедев не спеша затягивается, опускает руку с сигаретой. — Соответственно, четыре возможности попасть в дом и на крышу. Видеозаписи с камер трёх подъездов уже у следователя. Камера в четвёртом подъезде была разбита три дня назад. — Ах ты ж блять, — вырывается у Тёмы. И ведь наверняка убийца зашёл именно через этот, четвёртый. Тогда и разбитая камера — его рук дело. — Послушайте, Валентин Юрич, — он невольно подаётся ближе, — а что говорят про второе убийство? Ну, где тоже ножом, на лестнице. Они как-то связаны? Лебедев молчит — решает, видно, как лучше сформулировать «не твоего ума дела». Следак вчера после такого же вопроса не заморачивался, просто матом послал. — Пока неизвестно. Больше десятка ножевых ранений, убитая — женщина, — он морщится, — жила недалеко, на Сумской. Работала в НИИ. Может ли её что-то связывать со Светой Морозовой, на данный момент неясно. Но явного мотива тоже вроде бы ни у кого из её знакомых не усматривается. Тёма кивает. Лебедев поднимает голову, и Тёма понимает, что он смотрит на освещённое Юлькино окно с розоватой шторой. Как-то вдруг становится по-дурацки жаль, что полковнику пора: в первый раз за последние сутки Тёма поговорил с кем-то, благодаря кому вертящийся бардак в голове потихоньку начал раскладываться по полочкам. — Артём, тебе ведь дал телефон следователь? — Ну, дал. — Если вдруг ещё что-то вспомнится, ты сразу иди к нему и выкладывай. Не геройствуй. Пусть профессионалы занимаются своим делом. Профессионалы, ага. У Тёмы перед глазами встаёт розовое лоснящееся лицо, прищуренные мелкие глазки. Этот следак на Тёму раз взглянул и картинку сразу нарисовал: гопота, хулиганьё, странно, что до сих пор на тюрьме не отдыхает. Так хули Тёма будет перед ним выплясывать? В тёмных глазах Лебедева мелькает укоризна, словно он считывает Тёмины мысли по лицу. А может, Тёме так кажется. Темно же. — До свидания, Валентин Юрич, — Тёма протягивает руку, чувствует крепкое пожатие пальцев, сухих, тёплых: — До свидания, Артём. — Вы, это, Юлю сильно не прессуйте, а? — вопросом вырывается у него. — Она ж умница. Ей просто тяжело сейчас. — Я знаю, — Лебедев наклоняет голову. Он поднимается по ступенькам, дверь тренькает, открываясь, а Тёма ещё с минуту стоит, косится на козырёк подъезда.