Зависимость.

      Если бы Антон мог, он бы стал донором сердца. Потому что этот орган его тела заслуживает биться в полную силу, а не слабо постукивать. А сердце Звездочкина не может стучать так. Больше никогда.       Парень стоит на кладбище. Это не первый раз за месяц. Что уж там, будь его воля, Антон приходил бы сюда ежедневно, он поселился бы здесь. Просто ради возможности каждое мгновение сидеть на одной могиле, шептать одни и те же слова. Умолять. «Прости, что не уберег» - эти обычные слова на бледных губах парня становятся молитвой. Он молит каждый раз, приносит в качестве жертвы цветы и собственное уже мертвое сердце. Звездочкин стоит на коленях перед «алтарем» своего бога, неустанно признаваясь в любви. Будь то жара такой силы, что из дома выходить не стоило, или холод, от которого не спасет никакая куртка, он неизменно придет на могилу, чтобы немеющими губами шептать: «Прости меня, Олежа, прости. Если бы я подумал, если бы я успел», а потом неизменно добавлял: «Я люблю тебя», хоть эти три слова никогда не передадут силы того чувства, что он испытывал к парню.       Если бы Антон мог, он бы стал донором легких. Но прокуренные на сквозь органы нахер не нужны людям.       Эта комната стала его персональной могилой, где он разлагался заживо. Никакие уборки, никакие проветривания не вытравили въевшийся запах сигаретного дыма, что пропитал всю мебель и стены. Четыре часа двенадцать минут утра. Кривой потолок кажется невообразимо интересным зрелищем. Особенно если ты уже не видишь потолка. Ты не видишь ничего и это даже не действие наркотика. Сигаретный дым не может весь вылететь из комнаты, несмотря на открытое нараспашку окно. На полу пустая пачка сигарет. А в примыкающей к комнате ванной по всему кафельному полу рассыпаны таблетки, прописанные психиатром. А на рабочем столе настоящий бардак, и кучу всего этого венчает раскрученная точилка. В этой комнате Антон может быть тем, кто он есть. Пустышкой, чей смысл жизни был потерян. И он безумно смеется, закрывая глаза, в которые будто насыпали песка.       Если бы Антон мог, он бы стал донором мозга. Но психические заболевания – это такие же болезни, а больные органы не примут.       Рукой устало смахивает все барахло со стола. Под этим завалом сотни таких близких вещей. Его рисунки. Помада, которой он рисовал маску. Распечатанные общие фотографии. Высушенные полевые цветы. Антон смотрит и дышать не может. Грудь тисками пережимает – ни вдохнуть, ни выдохнуть. Страха это не приносит – не в первый раз паническая атака, да и не в последний, наверное. Хотя… Рука находит на полу, среди бардака то самое лезвие, выкрученное из точилки. Пару порезов и они будут вместе.       Порезы появляются, но не смертельные. Жалкие царапинки, на которых выступает кровь. Если бы Антон мог, он бы сдал ее всю.       На людях он все такой же идеальный. Улыбается приветливо, учится прекрасно, общается со всеми, кто разговор начнет. Вся одежда Дипломатора осталась в глубине шкафа рядом с его рубашкой, негоже своими похождениями расстраивать отца. Дорогие духи перекроют запах сигарет, качественная косметика закроет синяки и уберет «мешки», а фирменный пиджак закроет изрезанные предплечья. Снаружи он все тот же Антон Звездочкин, но внутри он настолько мерзкий и жалкий, как плевок на асфальте. Улыбка, ранее добродушная, теперь лишь ее поломанная пародия. Да и сам Звездочкин одна сплошная пародия на себя прежнего. Пустое отражение. Настоящий и живой Антон остался там, по другую сторону его жизни. Зеркальная гладь была размером в пять этажей, она отливала цветом заката. Она позвякивала, как хруст костей там внизу.       Если бы Антон мог, он бы давно послал своего психиатра нахер. Но воспитание не позволяет.       «Ваш друг не был бы счастлив, если бы узнал, как вы себя изводите»,- слышит Звездочкин и монотонно кивает. В его янтарных глазах зияет пустота. Они продолжают говорить о том, что таблетки не помогут, если их не принимать, психиатр говорит еще что-то. А потом Антон вновь слышит упоминание Олегсея и срывается,- ««Если бы ваш друг был здесь...»! Но его здесь нет. Нет и не будет. Он умер, я видел тело. Я был на похоронах. Он больше не скажет ничего мне, я больше не скажу ему ничего. Все могло быть иначе!»,- Антон, вскочивший во время своей истерики, падает на пол, сжимаясь и захлебываясь слезами. Но даже так, он продолжает бормотать, вспоминая все, что было между ними.       Психиатр кусает губы, отводя взгляд. Свою профессию он ненавидит, потому что смотреть на настолько поломанных людей нет сил.       Если бы Антон мог, он вырезал бы себе душу. Но душа – понятие эфемерное, хоть и умеет болеть.       Парень просыпается в обед. Улыбается, поворачивая голову в бок, ожидая увидеть родное лицо. Но соседняя часть кровати пустая, а с осознанием этого факта приходит и головная боль. У кровати три бутылки. Приглядевшись, Звездочкин понимает, что все три из-под водки. А еще то, что они все пустые. Видимо, такого количества хватило, чтобы победить бессонницу. Но лучше уж бессонница, чем горькое чувство, остающееся после снов, где все как раньше. Где Олежа смеется, где Антон не болен.       Но уже спустя полчаса парень стоит у молчаливой могилы, осознавая наконец, что, помимо сигарет, он заработал себе еще одну зависимость. Антон зависим от единственного настоящего человека в своей жизни. Но теперь его нет, осталась одна только фальшь: фальшивые родители с фальшивой заботой, фальшивые друзья, фальшивое существование.       Если бы Антон мог, он бы заснул навсегда, чтобы остаться в одном из своих счастливых снов. Впрочем, что его останавливает?       На улице воет сирена «скорой помощи», дверь в комнату открыта на распашку. На кровати – бледное тело одного из лучших студентов. На полу возле тела рассыпаны таблетки снотворного, чуть поодаль валяется баночка из-под этих самых таблеток. Стол липкий из-за пролитого когда-то давно кофе.       Медики выносят тело, обнаруженное одним из студентов, на носилках. Неподалеку стоит отец парня. Его лицо выражает напускную скорбь и настоящее беспокойство. Но не за сына, а за свою репутацию, которую этот случай мог знатно подпортить.       - Запиши, предположительное время смерти…- во всей этой суматохе, охватившей общежитие поздним утром, никто не обращал внимания на само тело. Но на губах уже мертвого Антона застыло спокойное и счастливое выражение. Теперь он был по-настоящему счастлив.