Мы умертвили нашу дружбу

Сверипея ещё сильнее, он наносит удары жёстче, отчего глухой стук резким разрядом ударяется в стены подвала. И затем, подавшись порыву, с разбегу влетает в грушу для битья и обхватывает её руками, словно дитя свою мать в трепетном объятии. Он зол. Он подавлен. Он любит. Любит и молчит, наблюдая словно издалека, при этом улыбается ему мило — так, как будто ничего не произошло. Однажды ему говорили, что он может лопнуть от переизбытка чувств и эмоций, если продолжит так изводить себя. И вся проблема в том, что он не может. Они ведь грёбаные друзья. У его грёбаного друга есть девушка. Они останутся друг для друга никем, если он выдернет из себя эти признания. Он не может так рисковать. Поэтому выбирает мучиться до тех пор, пока это чувство себя не изживёт. Или пока он сам себя не изживёт.

***

— И ты говоришь мне это только сейчас? — изумлённо выдаёт Чонгук, смотря на Чимина во все глаза. — Ты хочешь сказать, что надумал уехать в другой город и бросить меня здесь? Я думал, мы друзья, — обида сквозит в каждом его слове, и парень дуется подобно маленькому ребёнку, не получившему желаемое. — И я думал, что мы друзья. Разве ты не должен поддержать моё стремление? — вырываются из него обвинения. Чонгук тут же осекается и сникает. — Верно. Прости. Просто я не думаю, что готов так легко отпустить тебя. — Сердце Чимина на этих словах подпрыгивает. — Ты мой лучший друг, и я рассчитывал на то, что мы всегда будем рядом, чтобы поддержать друг друга. — Гуки, я ведь не еду к чёрту на рога — мы сможем приезжать друг к другу. Парень кивает. — Но это не то. Я привык к твоему присутствию рядом и… — Привыкнешь и к отсутствию. Человек ко всему привыкает. Мы не зря живём в мире цифровых технологий — будем созваниваться по скайпу или фейстайму. С каждым произнесённым словом Чонгук мрачнеет всё больше, но потом слабая улыбка трогает его губы. — Ты прав. Я должен тебя поддержать, если это то, о чём ты мечтаешь. Я буду приезжать так часто, как только смогу. — У нас ещё в запасе несколько дней вместе, так что мы можем провести их, как ты хочешь, — с подбадривающей улыбкой говорит Пак и гладит пальцами ладонь Чонгука, согласно кивнувшего ему.

***

Чимин планировал эту поездку несколько месяцев. Он взвесил все «за» и «против», чтобы оценить, так ли оправдан этот риск. Дело не сколько в том, что он хочет учиться в Сеуле, чтобы иметь больше возможностей, сколько в том, что он хочет быть дальше от Чонгука, вместе с тем и от своих чувств. Он свято уверен, что именно расстояние поможет ему преодолеть эту тягу. Чонгук решает заполнить его жизнь своим присутствием до отказа в те последние дни, которые они могут провести вместе беззаботно, создав иллюзию того, что их время не ограничено. Поэтому устраивает как бы прощальную вечеринку, позвав всех более близких знакомых Чимина, чтобы выпить всем вместе за то, дабы у него всё сложилось так, как он того пожелает. Днём перед вечеринкой они ходят в магазин, чтобы закупиться всем необходимым, и в итоге Чонгук тащит чуть ли не ящик выпивки, а Чимин — три увесистых пакета с закусками, хотя искренне не понимает, зачем им столько, но потом вспоминает, с каким аппетитом Хосок и Намджун нападают на крекеры и копчёное мясо. Сам Пак больше отдаёт предпочтение выпивке, но Чонгук всегда следит за тем, чтобы он не выпил больше своей нормы. К вечеру, когда уже всё готово, все начинают подтягиваться. Юнги так сильно хлопает его по спине, что Чимин готов поклясться, что слышит треск собственных костей. Мин, с виду совсем некрупный и худой, такой сильный, что Пак невольно задумывается, кто бы победил, устрой они спаринг. Они усаживаются вокруг стола, когда все уже в сборе, и, пытаясь говорить на отвлечённые темы, едва затрагивают тему переезда Чимина, потому что для многих эта новость стала удивительной. И Пак более чем уверен, что друзья уже по нему скучают. Хосок вскользь высказывается, что в группе ему будет недоставать такого замечательного танцора. А Юнги, хотя почти никогда не показывал, что ему бывает грустно, потому что привык всё держать в себе, поражает своим прямолинейным: «Я буду очень скучать по твоей приставучей тушке, дубина». Чимин разнежился от его слов и полез обниматься, совсем не замечая, каким уколом ревности это отдалось Чонгуку, сидящему справа от него. Вероятно, к большому сожалению. Тэхён, Намджун и Джин начинают напевать песню, которую Пак сочинил, будучи пьяным. Текст больше похож на случайный порядок слов со случайной рифмой. Но Чимин автор — он так видит. Они весело смеются над этим. Потихоньку их стол начинает пустеть, а за окном темнеть, что говорит о скорейшем завершении вечера. Когда Чимин оборачивается на притихшего Чонгука, то сталкивается с его опьянёнными глазами (только они и выдают его нетрезвость). Кажется, он пьян больше обычного. Но не то чтобы он был совсем не в себе. Пак заметил этот интересный парадокс: чем Чонгук пьянее, тем он тише, что по нему не сразу скажешь, что он пьян. Старший же наоборот: чем больше в нём выпивки, тем шумнее и веселее он становится. Но сейчас его накрывает такая тоска, словно он только что осознал, что они расстаются, что они не смогут видеться так часто, как раньше. Они не смогут бродить по безлюдным улицам ночами и устраивать на пустующей дороге танцплощадку, как прежде. Теперь и его гнетёт эта мысль — он понимает чувства Чонгука. Несмотря на то, что они смогут навещать друг друга — только билет на автобус купи, — непреодолимая тоска охватывает его. И не только, кажется, его. Они провожают всех гостей и решают сразу прибраться: выкинуть пустые бутылки и банки из-под соджу и пива, разложить несъеденные закуски. Говоря о закусках: любовь Хосока и Намджуна к закускам — не вранье: они прихватили с собой пару пачек кукурузных снеков. Но едва ли кто-то был против. Выйдя из кухни, Чимин застал Чонгука сидящим на диване в гостиной. Парень подобрал под себя ноги, вперившись куда-то в стену отсутствующим взглядом. Пак приземляется рядом и треплет каштановые волосы друга, чтобы тот отмер. Чон ему слабо улыбается и тянется обнять. Чимин принимает его объятия, но не успевает насладиться этим, как его грубо отталкивают. В полной дезориентированности он не сразу понимает, что его губ касается что-то влажное и мягкое. Губы. Чонгук целует его. Целует. Что-то в голове Чимина замыкается, и он не сразу отвечает на порывистый поцелуй. Чонгук отчаянно хватается за него: то за шею, то за волосы. Пытается вложить в поцелуй всё. Что это «всё»? Все чувства? Всю любовь? Чонгук его любит? Ладонь Чона опускается вниз, к ширинке, и расстёгивает молнию, чтобы прикоснуться к мягкому члену через ткань трусов. Чимин тихо стонет, понимая, что должен остановить. Но он так слаб перед этим, потому позволяет проворной руке пробраться под ткань белья и гладить уже вставший от нехитрых манипуляций орган. Младший целует яростнее, активно двигая рукой на чиминовом возбуждении, и чувствует, как собственный член давит на молнию тугих джинсов. Тонко стонет в пухлые губы, распухшие ещё больше от его собственных укусов, и в порыве снимает с Пака толстовку, тут же припадая губами к тугим тёмным соскам. И кто же знал, что эта зона у Чимина одна из самых чувствительных. Пропадая в приятных ощущениях, старший несдержанно стонет и откидывает голову назад, больше выпячивая грудь. — Чонгуки, — стоном срывается с губ. — Я так сильно хочу тебя, — отзывается парень, оставляя беспорядочные поцелуи на смуглой коже. Чимин не выдерживает и опрокидывает младшего на диван, сцепляя зубы на тонкой солоноватой коже шеи и спешно пытаясь расправиться с чужими штанами. Пак стягивает штаны и с себя, а затем задирает чонгукову кофту, чтобы провести языком по животу, очерчивая его рельеф. Он не удерживается и от засоса на левой груди, как напоминание для Чонгука. Старается, чтобы вышло как можно более внушительно и долго не сходило. Чон выгибается и стонет, в каком-то полубреду шепча имя Чимина и крепко сцепляя пальцы на его затылке. Может, он давно отрубился, и его сознание решило над ним сыграть злую шутку. И сейчас под ним не распалённый лаской Чонгук, а большая мягкая подушка, которую он любит обнимать во сне, когда ночует у Чона. На утро он обнаружит, что та вся в его слюнях и, может быть, в сперме. Но эта фантазия такая реальная, такая великолепная. Он не против выстирать потом всё постельное бельё. Тем временем живая фантазия проскальзывает ладонями под его трусы и сжимает упругие пухлые ягодицы. Чонгук может признать, что чиминова задница всегда вызывала у него восторг. Сейчас он наслаждается тем, что имеет возможность касаться голыми пальцами и в собственническом порыве сжимать её. — Чонгук, у тебя есть смазка? — совершенно не надеясь на положительный ответ, спрашивает Чимин. Но младший, к его удивлению, кивает и тихо проговаривает: «В комнате в шкафу на самой верхней полке, где-то за вещами». Пак бежит в комнату так быстро, как только может с приспущенными трусами и стояком. К счастью, тюбик находится без труда, и парень со скоростью света бежит обратно с чувством тревоги от того, что его фантазии могут рассыпаться, словно песочной кулич. Но Чонгук всё ещё здесь. И он полностью раздет. Это заставляет Чимина затормозить и разглядеть каждую частичку его обнажённого тела. — Я растянут, так что не трать на это много времени, — сглотнув, в неконтролируемом возбуждении проговаривает Чон, и старший тут же оказывается рядом с ним и смачивает пальцы, чтобы убедиться на всякий случай в том, что Чонгук не лжёт. Два пальца встречают лишь лёгкое сопротивление мышц и поощряются довольным стоном. Чонгук так долго хотел ощутить эти пальцы в себе. Настолько долго, что сейчас это кажется нереальным. Его мир и он сам расщипляется на атомы, когда чувствует большее давление на стенки и горячее сбитое дыхание на ухо. Чимин порывисто целует его и хватает под коленкой, приподнимая ногу, чтобы удобнее было вбиваться в податливое чонгуково тело. Они оба так долго этого желали, что сдерживаться нет никакого смысла. Они не скупятся на стоны, выпущенные в губы друг друга, как и на касания липких ладоней к не менее липкой коже. Это ощущается так ярко, так долгожданно. Так желанно. Чонгук распаляется ещё больше, когда амплитуда толчков увеличивается. Вот-вот — и они оба кончат. Они плотно прижимаются друг к другу, сливаясь в поцелуе, превращающем их стоны в один. Чимин замирает глубоко внутри, и Чонгук чувствует, как его заполняет, отчего изливается сам под давлением чужого живота на его член. — Боже. — Ты не можешь взывать к господу, когда мы только что занимались ужасным непотребством, — шепчет в шею и ловит чонгуков тихий смешок. — Знаешь… Я бы мог рассмотреть своё решение по поводу переезда, если очень попросишь. В Пусане есть достойные университеты, на самом деле. — Ты жулик! Их смех утопает в очередном поцелуе.