Теория о том, как переменная становится константой

— Я не верю, что у него вообще есть треки, что-то обо мне, — Катя улыбается.       Во что Катя не верит точно — в то, что у Глеба может появиться другая девушка. Они вновь расстались по надуманной причине, и Глеб говорит, что всё уже не так, а Катя вправду устала уже ждать, когда всё у них будет «так»; в этот раз всё кажется настолько разрушенным, что предложение, которое Глеб хотел сделать ей в девятнадцать, он клянется не делать никогда и никому.       Катя даже представить не может, что Глеб за всё время не смог сгенерировать или как-то описать то, что между ними происходило, и все это со стороны круто, но не логично. — Зато не банально, — он вновь на её кухне, пьёт из своей кружки и звонко стучит по краям ложечкой, разбавляя не то чай, не то тишину.       Конечно же Катя не верит, что у него может быть другая девушка, как и не верит в то, что о ней нет ни слова.       Она не верит так сильно, что как будто вселенная вот-вот схлопнется, а в ней не Глеб будет некогда успешным рэпером, такой, что девушка в сопровождении у него автоматически есть всегда. Как будто не Глеб будет там, в другой вселенной, парнем, который разбил ей сердце в два аккорда, делая в биты.       Каждая строчка и каждое слово в его треках, конечно же, о ней. Это как решать уравнение — стоит лишь перенести переменную за «равно» или найти дискриминант, но Катя не считает, что ей нужно находить слова-дискриминанты, потому что ей уже, если честно, все равно, что скажет его мама и вернётся ли он снова.       Катя не верит, что все их эмоциональные качели могут перестать быть подвижными. В отношениях качелей никогда у них не было, зато у каждого по отдельности — да. Они расставались по причине того, что новый трек Глеба заходил чуть меньше, чем новая фотография Кати, и расставались, когда вес Кати менялся на три килограмма. — Не верит она! А ты проверяла, что ли, блять? — между ними снова скандал, и Глеб кричит громче обычного, на что Катя ежится, боится поднять глаза. — Проведёшь исследование — поговорим.       Катя вообще во многое не верит. Не задумывается, что можно во что-то верить, чтоб ей было легче. Кищук подходит к отсутствию веры научно и проводит исследование, вспоминая свои уроки биологии в школе.       Не верит в то, что они подходят по гороскопу — он был водолеем, а она в них не верит. — Каково жить без веры? — он ведёт её в кафе, Катя хорошо помнит этот день, потому что он нежно держал её за руку, и вся эта нежность напоминала ей поле боя. — Хорошо, — отвечает почти шёпотом, зная, что с верой, что без неё, они — лишь звук. — Живётся. Лучше, чем тебе.       Холод бесконечных драм.       Катя начинает переосмысливать всё с первых секунд после его очередного ухода, хотя, вроде бы, вот он — только вернулся. Она задумывается о том, что не знает даже, кем они являются друг другу — ему больше не девятнадцать, да и вся эта разница в возрасте стерлась, как стрелка в жаркий день, и теперь он способен защитить её от всего мира, обеспечить и дать всё то, что сможет достать, но по-детски отрицает то, что она вдохновляла его.       Задача номер один: дойти до вывода.       Катя долго собирает факты об их отношениях, прежде чем начинает искать точки соприкосновения, соединять последовательности стрелочками, хотя в первую очередь Кищук заводит толстый блокнот.       Место встречи уже давно в памяти покрылось слоем пыли, и как бы Катя не старалась, она не вспоминает его, делая забавный пунктик — о том дне в памяти остались лишь разговор без общих друзей и тёплое объятие на прощание.       У них не совпадали характеры, цели, не совпадали жизненные пути, ведь Катя была обычной девчонкой со двора, а Глеб родился с серебряной ложкой во рту. Глеб хотел быть обычным, а Катя хотела состояться в этой жизни. Не быть светской львицей, не быть богатой или бедной, просто найти себя, почувствовать важной.       То, над чем Катя могла париться месяцами, Глеб разложил ей за минуту, и почему-то Кищук решила, что сможет довериться ему. В следующий раз это было уже полноценное свидание, на котором её накормили мороженым, после чего насильно заставили надеть на себя чужое худи, жутко дорогое, Катины три зарплаты, но было холодно, и Катя приняла это худи.       Худи до сих пор висит в её шкафу, хотя сейчас Катя может за месяц купить себе три таких. Вряд ли бы Глеб возвращался каждый раз только ради худи, как будто он когда-то чего-то стеснялся. Он играл в её игрушки, чего стоило ему забрать у неё свою вещь?       Но у них все ещё разные характеры, цели и жизненные пути. Они у друг друга прочно затесались в качестве той переменной, которая никогда не меняется, ведь не было Глеба у Кати, как у Кати никогда не было Глеба, но вместе они — всё ещё искренне, несмотря на обиды, их они вытесняли всегда чувствами.       Это вроде бы называется константой, и Катя настолько плоха в математике, что константа в её жизни — это термин, обозначающий становление изменяющейся переменной — переменной неизменяющейся.       Глеб возвращается через ту же дверь, через которую уходил, и Катя не замечает, что теперь с ним становится более интересно. Не нервно, не стягивает в тугой узел ожидания, нет места намёкам на постель или пошлым шуткам. С ним становится интересно говорить не о музыке, даже не о том, что их ждёт дальше. Они спорят, но не ссорятся, и Катя узнаёт, что Глеб никогда не готовился к тестам или экзаменам, отучился на журналиста и знает все термины гораздо лучше неё.       Все его знания не помогают, когда Катя находит нужные слова сама, такие, серьёзные, и она долго обдумывает это, не замечая обеспокоенного взгляда.       Теория о том, как переменная становится константой. — Теории — в физике, — говорит Глеб. — В основе математики лежат теоремы.       Первый принцип, отражающий закономерности их отношений — постоянство в непостоянности. Если постоянство в любви — это вечное непостоянство, то их теория больше о том, как непостоянство в любви становится постоянством.       Катя сидит над блокнотом, грызет конец карандаша, не переживая, что с утра не успела накраситься, и кофе уже остыл, когда Глеб не выдерживает, подходит сзади и целует в макушку, обязательно заглядывает через плечо. Он ненавидит вставать по утрам так рано и ещё больше ненавидит, что по утрам не находит рядом Катю.       Возможно, Глеб разбирается в чем-то, чего не понимает она, только Катя не столько хочет разобраться сама, сколько не хочет делить с ним воображаемую Нобелевскую за своё исследование. — Какой прогноз, коллега? — как же он любит играть в мои игрушки, читается у Кати у глазах.       Самый редкий дьявол с самым ангельским лицом. — Статья об этой теории пройдет верификацию во всех научных журналах, доктор Голубин, — принимает правила игры, делая вид, что не она же их придумывает.       Теория Голубина-Кищук звучит ещё хуже, чем Теория о том, как переменная становится константой, поэтому Катя подчёркивает второе название, окончательно закрепляя его. — Рад слышать, доктор наук Катя Кищук, — Глеб улыбается, не замечая, что раньше она называла его Мироновым.       В этот раз Катя позволяет ему играться вместе с ней, неохотно уступает, и Глебу приятно, он гладит обнажённые плечи и не хочет уезжать даже по делам.       Глеб дает ей за неделю больше, чем за предыдущие пять лет, и оба не успевают опомниться, как оказываются к друг другу привязанными более чем. Катя нервничает, кричит и боится вновь оказаться несостоятельной без него. Глеб растерян, но в этот раз не боится взять всю ответственность на себя. Они ссорятся, а уходить никто не собирается.       Катя продолжает записывать. Глеб возвращается к пошлым шуткам, белым халатам и впервые говорит о том, что все его пошлые шутки от нервов. Кищук смягчается.       Глеб хотел быть мёртвым и немного дилером.       Катя никогда не хотела быть порнозвездой.       Глеб появляется в неадекватном состоянии чаще, чем Катя фоткается без лифчика, в лифчике, стонет чужое имя слишком-чересчур, облизывает(ся).       Глеб перестаёт употреблять.       Катя возвращается, носит юбки-карандаш вместо откровенных вырезов и не красит губы, потому что Глеб смажет всё.       Но ухода-прихода не случается потому, что оба то ли осознанно понимают и принимают это, то ли чувствуют — как прежде быть не может.       И их отношения вновь входят в константу, чьи функции были ошибочными, но изменились.       Их константная функция — расстаться, Кате — уехать из страны, Глебу — вновь зависнуть на студии; значение, которое никогда не поменяется — в конце они будут вместе. Глеб молча её обнимет, а Катя не скажет, но она определённо скучала.       Их константная функция — толкаться, задевать друг друга локтями, Кате — шипеть на него, Глебу — взять всё в свои руки и повезти её ночью в Икею, потому что им срочно нужна доска; значение, которое никогда не поменяется — они все равно занимаются этим вместе.       Катя понимает, что это не имеет ничего общего с реальностью, но Глеб не пытается её высмеять и полностью отдаётся тому, что Кищук считает важным.       Принцип этой теории под вторым номером — считать друг друга константой и задавать функции, в то время, как они являются лишь переменными в общей функции их отношений.       Если Катя — константа, то она противоположна всем, кого Глеб хочет назвать своими девушками, тогда они — переменные.       Она не меняется со своими качелями и зависит от чужого мнения, но не зависит от внешних параметров. Она со временем остаётся такой же правильной, такой же уютной и лишь его, только набирая и скидывая килограммы. Глеб не видит разницы в ней.       Иногда Глеб хочет быть переменной в жизни Кати, считая, что его любовь приносит ей боль, ведь из-за него она не любит Россию, не любит возвращаться в Россию, но сам Глеб всегда возвращается.       Катя считает, что они стали параллелями, которые пересеклись на графике, и Глеб отрицает: «Снова переводишь в плоскость математики». Катя не согласна, она всё ещё гуманитарий, какая ей математика, поэтому считает это не уравнением, как в случае с текстами Глеба, а красивой метафорой, в которую заложила уйму смысла, но он, даже окончив свой университет, остался бездарным технарём, который её не понял.       Он затыкает её поцелуем, подтверждая гипотезу о том, что нет ничего лучше секса с умной блондинкой после жаркого спора о теории, склонной больше к философии, чем к физике или математике, но раньше эти термины были синонимами, и Глеб не говорит об этом Кате, ведь тогда окажется, что он был не прав. — А в гороскопы веришь, раз метафорами сыплешь? — он по-доброму издевается над ней и тут же целует в оголенное плечо, заглаживая выдуманную вину.       Обиды они вытесняют чувствами, не думая о том, что это может быть против науки. — В твоём рэпе ни одной метафоры на весь альбом нет, — и она вновь выигрывает очередной раунд.       Катя — иррациональное число. Она не может быть обыкновенной. Она не может не вызывать удивление или восторг, как у настоящих физиков-теоретиков возникает небольшое удовольствие и покалывание в кончиках пальцев от сложных, но оправдавшихся вычислений.       Катя — теория хаоса, срывает у Глеба напрочь голову. Глеб может быть поехавшим физиком, может уйти из рэпа в науку, приобщиться к формулам и высчитать продолжительность их отношений во всех измерениях, сколько их там в Теории струн, включая эту, но Катя сметает напрочь пару лет очередной ссорой.       Третий принцип теории — никогда не думать о том, что их отношения — это эксперимент, потому что это целая наука.       Если Глеб — обычная математика, такой же очевидно мёртвый, то Катя — гуманитарий, и даже если Глеб не находит в себе ничего нового, он оспаривает любое утверждение Кищук своим, хотя ничего по итогу не меняет, потому что Катя все равно узнает про физику-философию.       Глеб — физика, поэтому может рассмотреть Катю во всех плоскостях и измерениях.       Глеб — философия, поэтому в его строчках всегда есть про Катю.       Катя не зависит от внешних воздействий: её выгоняли с работы, предавали друзья, бросал Глеб, но ей все ещё уделяют достаточно внимания мужчины и иногда ей страшно от их комплиментов, во многом потому, что она не может предугадать реакцию своей константы на это. Она улыбается во всех четырех ситуациях и ждет, когда подойдет стадия возвращения Глеба.       Он всё-таки ребёнок, ненавидит вставать по утрам и пишет рэп, бьёт на запястье свои строчки, — он себя любит больше, чем играться в Катины игрушки. Он не меняется, поэтому входит в её жизнь без предупреждения.       Принцип четвертый — не жди из эксперимента тех реакций, исход которых ты знаешь. — Ты уже перевела наши отношения из математики — в физику, а их физики — в химию? Откуда реакции? — он выслушивает спокойно, он не злится и не кричит, и отсутствие ревности в реакции обижает девушку совсем немного. — Это эксперимент, во всех экспериментах есть реакции, — это гораздо важнее. — Ты вообще чуть не перевел это в философию, а я хочу Нобелевскую.       Аксиома их отношений — они будут вместе. Аксиома их отношений — Катя терпит разбросанные листы по её квартире. Аксиома их отношений — они специально не фоткаются вместе. Аксиома их отношений — Глеб придёт с разбитыми кулаками вечером, если на Катю кто-то посмотрит. Аксиома их отношений — между ними любовь.       Последнему Катерина потребовала бы доказательств, но Глеб заранее хмурится и просит быть внимательнее, во взгляде: «читай аксиомы выше, детка».       Он её любит даже тогда, когда находит в её записях ошибку, стирает всё, а она хочет разорвать его за это на клочья.       Гипотеза их отношений — как долго и в каких измерениях они будут вместе. Глеб в очередной раз отвергает мысль о том, что их отношения — чистейшая математика, поскольку в математике высчитывают площади и косинусы, а они — физика, наука об общих законах природы. — Представь это как аксиому в своём блокноте, потому что как гипотезу я сейчас её разъебу, — у него на лице появляется улыбка, дающая понять, что победа в этом споре уже за ним, и Катя не верит, что до этого они пару раз расходились по причине того, что у них не было совсем ничего общего. — Мы — физика, потому что мы — любовь зимой и летом, зима и лето — хуйня естественная, а мы строим здесь гипотезы, заметь, не находим гипотенузы. — Выкусила, — подтверждает Кищук. — Высчитывать будем?             Высчитали. Все равно получилось, что любовь — зимой и летом, а для более четкого значения формулу они не нашли.       Когда вышли на перекур, на балконе между ними полетели сигареты. Искры тоже летели: Глеб впервые увидел, каким взглядом Катя смотрит на него, точнее, случайно оглянувшись, он заметил долгий «ниочемный» взгляд, направленный на него и, на автомате выполняя движения, Катя случайно прикусила губу, тут же сморщившись от боли.       Картинка в голове стала более чёткой.       Кищук почему-то никогда не замечала то, что Глеб тоже курит, хотя он несомненно курил с пятнадцати и в общих компаниях они вместе выходили в курилку. Глеб подумал, что знал о ней всё, но никогда ни за что не цеплялся, тем более за то, что он ей интересен не только как Глеб, который за ней ухаживает.       Выдыхать дым в чужие губы — приятно, целоваться на прокуренном балконе — чуть менее. Получалось, что курить они смогут бросить, а друг друга нет. — Хуевые из нас теоретики, — невпопад говорит Кищук.       Глеб чувствует то самое покалывание в кончиках пальцев и хочет касаться-касаться-касаться своё иррациональное число. — Я положу к твоим ногам Нобелевскую премию, если мы сейчас же напишем вывод, — Глеб не шутит.       У него в глазах такие искры, что Катя заводится, тушит сигарету, и они с балкона почти выбегают, как застуканные подростки, останавливаются у доски, все равно сталкиваясь локтями, между ними — жаркий спор, который заканчивается в постели.       Вывод делают уже после: константа бывает математическая, константа бывает в физике, физика раньше была лишь разделом философии, но их константа — любить, несмотря ни на что.