Жгучая смесь

***

Сознание плохо производит то, что было вчера. Отрывками. Вот миниатюрная ручка с нежно-розовым маникюром оглаживает выпирающий из черных хлопчатых боксеров член, пока черноволосый парень томно дышит сверху. А в следующий момент пустота. Но дело в том, что есть один человек, который помнит все, и слава богу, что Каспбрак не успел посмотреть вниз, под одеяло. (Вчера)       Миниатюрная ручка с нежно розовым маникюром оглаживает выпирающий из черных хлопчатых боксеров член, пока я вижу, как глаза медленно, но верно смыкаются чередуя хлопки ресниц, будто в замедленной съемке, чтобы в то время брови свелись, а сознание твое очевидно помутнело, приземляясь обездвижено на наш паркет. Я уверен, что ты ничего завтра не вспомнишь, зато я буду помнить все:       Твои пухлые обречённые губы, сомкнутые веки, что умещают на себе тушь и глиттер, веснушки, рассыпанные по щекам, кружевное белье с ещё не опавшим, аккуратным членом внутри, понятное дело, что такое тело не предполагало, что за завтраком, запивая апельсиновым соком свежий омлет, в соке был клафилин, а ты ещё так улыбался, болтая ножками, как довольный маленький зайчик. Или же инфантильный придурок.       Так смешно. Не можешь ничего сделать, ибо в отключке, могу над тобой измываться, даже убить могу, но ты ведь мне так доверяешь…       Тело лёгкое, как пушинка, ты как маленький ангел в моих руках. Падший ангел, подстреленный в спину, в голове разворачиваются эти картины, пока открываю дверь спальни, затем бросая тебя на кровать, что пуховые одеяла разлетаются в стороны. А на тумбе уже заготовлены принадлежности для веселья.       Я слышу твое сердцебиение, пока прислоняюсь к мальчишеской, худощавой грудной клетке, прямо рядом с тату, нашем совместном: «R+E». Это забавно, ты лежишь полуголый подо мной, почти мертвый, а сердце работает, оно борется за тебя, отстукивает мелодию твоей жизни, чтобы поддерживать твой организм, здоровье, поддерживать тебя. В данном моменте. Для меня. Интересно будет знать, как оно будет себя вести, если лезвие ножа начнет танцевать на бархатистой коже, отрезая от нее куски.       Я знаю каждый миллиметр твоего тела, поэтому слюнявая дорога языка прокладывается без навигатора. От соска к соску, яростно те прикусывая, до посинения, если бы ты не был в отключке, то непременно бы в нее провалился от болевого шока, ведь такие сильные укусы зубов способны и откусить твои милые, мои любимые, розовые бусинки. «Я люблю тебя», — шепчу тебе в пупок, но какой в этом толк, если ты не слышишь, возможно я заранее извиняюсь за все вещи, что буду с тобой вытворять.       Когда светящаяся от света дорожка языка привела к пункту назначения, то можно насладиться видом твоей сонной мордашки, где сладкие губки смеялись уточкой. Синие бусины сосков и пах, что упирается мне в подбородок. Такой ты красивый, так и хочется смотреть на тебя снизу-вверх вечность, но позволил себе лишь пять долгих минут, не отрываясь. Смотря на вздымающуюся от дыхания грудную клетку, пытаясь ощутить пульс в паху, но там не нашел вены, чтобы отсчитывать удары великолепного органа.       Я помню как подумал об этом впервые: Может я люблю не тебя, а твое сердце? Ведь оно даёт жизнь, без него ты бы умер, был бы обычным куском мяса, но сердце — единственное, что достойно любви. И сейчас мне интересно проверить — Правда ли это или нет? Сейчас я наедине с ним, лишь твое сердце и мой возбуждённый член.       Мягкие поцелуи окружают пах, оставляя след, пока не доходят до твоей розовой дырочки, что губы безотрывно впиваются в нее, а зубы покусывают от любви. Только от любви. Ведь я тебя так люблю. Любовью безумца.       Я приглашаю твое сердце на танец, танец любви. Жаль, что ты не можешь мне ответить что-то наподобие: «Оно говорит да» или «Дурачок», — и тихо засмеяться. Видимо все же я скучаю по тебе, а не по ущербному органу?       На прикроватной тумбе лежит нож. Если бы ты мог поднять руку, то попросил бы тебя его подать мне, но ты в отключке, пришлось самому тянуться. Холодный металл пугающе ходит по лицу. По любимым глазам, губам, щекам, веснушкам. Такой красивый, просто ангел с небес. Не собираюсь ничего тут трогать, лишь только поводил ножом, что так возбудило, пока язык не стал слизывать блёстки с твоих щек, упиваясь этим.       Тогда нож скользит по адамову яблоку, проникая туда и продолжает по тату: «R+E», как же это красиво, и как же хочется это вырезать, что я и сделаю. Страшно, очень страшно наблюдать, как острейший кончик протыкает твою тонкую кожу. Тебе было бы так больно, если бы ты мог кричать, ты бы уже визжал во все горло, но за тебя это делаю я, давясь своими рыданиями, всхлипывая как последняя мразь. Но мне так нравится твое сердце… Я так люблю тебя и хочу, ты так недосягаемо, таишься за костями, мясом, кожей… А я так тебя хочу… Так люблю…       Чтобы заглушить боль, что сжимает горло и все тело в тиски, ввожу член в твое тело. Так это приятно. Но движения напоминают корабль в шторм. Трясет как никогда, не могу ничего с собой поделать и нож выскальзывает из руки от конвульсирующих в рук, пока лавирует на струе крови, что выходит из кожи ребра, кусок нашей надписи, надписи наших чувств, чувств, до которых я все же доберусь. Тогда толчки бедер учащаются, глаза неимоверно промокают насквозь, пока дрожащий рот подбирает кусок кожи, глотая, и из головки не заполняет тебя моя сперма.       Тот самый момент, когда нельзя останавливаться. Губы постепенно темнеют, а я сижу у кровати, раскачиваясь как душевно больной: «ЧТО Я БЛЯТЬ НАДЕЛАЛ?!», — кричу я во все горло, зарываясь пальцами в кудрявое облако волос, пока, кажется, на твоих губах проступает предсмертная улыбка… И я рыдаю от такой галлюцинации. Даже не запомнил твою улыбку…       Пока ватные ноги вели к тебе, меня штормило, а ухо приземлялось к кровавой области сердца. Стучит. Зовёт меня и я успокаиваюсь, смотря последний раз на твое живое лицо, даже пытаюсь сделать улыбку на расслабленных твоих мышцах, что тщетно кончается, моя рука зачесывает твои волосы назад: «Я скоро тебя заберу…», — говорят губы без звука.       Забираясь обратно на тебя… Было больно смотреть на текущее кровью тело, честно. Обычно тек лишь твой член от радости, а сейчас твое тело от ужаса и страха, хоть ты и не чувствуешь ничего… Но тело чувствует, что умирает.       Голова ложится на грудную клетку, пока член загоняется в тебя, где ещё осталась сперма, разгоняясь отстраненно, взгляд наблюдает за кончиком лезвия ножа, что водит по ране и ребрам. «Я скоро…», — бубнит тот себе под нос, разгоняя руку вверху и вонзая нож в ребра, член гудит, а губы рыдают, наравне с сознанием, которое сейчас отключится от боли, но надо кончить со всем этим и просто кончить, поэтому сквозь всхлипы нож взметается и опускается, дробя твои кости. И когда я слышу, как ты откашливаешься кровью, то хочется остановиться и промотать время назад, убрать эту абсолютно ублюдскую мысль из головы, но глаза смаргивают эти мысли, всажая нож и член одновременно глубоко, что кашель прекращается, вместе с толчками, потому что я кончил. Ты умер. Такой грубый. Нет больше мягкого бархата, лишь холодная грубость. Ты словно шарнирная кукла в моих руках, и из тебя выпускается тугими волнами сперма. Зато в руке лежит твое сердце, с которым я буду спать. Оно не стучит, но это ты. Я люблю тебя и хочу тебя очень. Так долго ждал этого момента.       Пришлось проделать в нем дырку, чтоб запихнуть член и выебывать свою любовь плавными точками. Именно то, что я хотел. Совсем другие ощущения. Это ты мне было нужно, а не то, что валяется у меня под боком, кривое и мертвое тело. Я целую тебя и засыпаю в обнимку.       И твое тело завтра не вспомнит, что произошло вчера, потому что вчера ты умер.