Кто же ты, кто?

Лань Сычжуй всю свою сознательную жизнь более чем прекрасно принимал тот факт, что Ханьгуан-цзюнь спас его очень много лет назад, дал свою фамилию, кровь, имя в быту, знания и всё-всё-всё, что он сейчас имеет. Он был за это искренне благодарен, старался отплатить за все добродетели окупившимися надеждами и успехами в самосовершенствовании. Он был абсолютно точно доволен своей жизнью. Строгие многотысячные правила клана Гусу Лань ничуть его не беспокоили, соблюдение их стало обыденностью, основой принципов и личных качеств. У него были друзья и хорошие соратники, прекрасные учителя и хорошее будущее под крылом клана. Он никогда и не хотел узнать, кем был в прошлой жизни. Он не задавал вопросов о родителях, поселении, причинах, по которым он стал сиротой. Ему это было не нужно. К тому же, объяснения Цзэу-цзюня хватало: «Брат нашёл тебя в дупле дерева, страдающего от лихорадки. Твоя деревня была сожжена дотла». Сычжуя, однако, волновал лишь один вопрос, мучивший его последние пару лет. Всячески он старался отогнать от себя лишние мысли, полностью отдаться усмиряющей дух медитации или нещадным тренировкам. Бесполезно. Ни одна духовная практика не могла помочь ему. По утрам сердце заходилось в бешеном стуке, горло будто перехватывало удавкой, и воздух не попадал в лёгкие. Всё тело мелко-мелко дрожало, будто от пережитого страха. Перед глазами всё мелькали и мелькали мутные образы сна, пока через несколько минут не рассеивались на мелкие осколки. Лань Сычжуй так и не смог запомнить хоть один такой кошмар. Их было много, они пугали, но говорить о них он не решался. Да и толку говорить о том, что так и не смог запомнить? Отходя от первичного и застилающего рассудок страха, он пытался уцепить за последние нити сна, хотя бы за самые нечёткие и маловажные моменты. Не получалось. Сон улетучивался, оставляя после себя лишь усталость и крупицы пережитого страха… …И образ человека. Особенно голос был ясен в памяти Сычжуя. Красивая мужская фигура в чёрном, с красной лентой в чёрных волосах. Лицо было расплывчатым, казалось даже, что его и вовсе нет. Только размытые очертания губ. Чарующий голос, глубокий и жутко приятный, звучал во сне постоянно. Звал, манил, поощрял, журил. Такой приятный, ласковый. Иногда игривый, иногда в меру строгий. И было в этом голосе что-то давно забытое, родное. «А-Юань! А-Юань, ну же, повернись, посмотри сюда. Видишь, бабочки!» «А-Юань, не плачь. Скоро Нин-гэгэ вернётся и поиграет с тобой. Я обещаю, А-Юань». «А-Юань, снова из-за тебя на флейте играть невозможно!» «Ну и ну! Кто же так клинок держит. Смотри, как надо». «А-Юань!» Сычжуй просыпался и не мог успокоиться. Слишком знакомый, родной голос, слишком странные воспоминания, которые ускользали от него с безумной скоростью. Как вода сквозь пальцы: как ни пытайся сохранить, всё равно исчезнет. Он едва ли не плакал от собственной беспомощности и хватался за голову, оттягивал волосы и пытался унять дрожь, восстановить дыхание. И только один вопрос: кто же ты, кто?! Почему ему снился этот мужчина, почему ничего кроме голоса и расплывчатого образа он не помнил? Да что же… Что же произошло с ним и его поселением, чьим воспитанником он был до того, как его забрал Ханьгуан-цзюнь? И всё-таки он пришёл к дверям цзинши, постучался и стал ждать ответа. Сердце снова зашлось в быстром ритме, дыхание участилось, и кадык неосознанно перекатился. Лань Сычжуй слишком сильно нервничал, слишком… Слишком. Разрешение. Запах санданового дерева. Тихая, едва различимая и смутно знакомая мелодия. Минималистическая обстановка строго по феншую. Низкий столик с гуцинем. И человек, которого он в одно мгновение стал бояться. Но всё-таки сел напротив, внимательно наблюдая за умелыми пальцами, задевающими струны. Неторопливая, такая грустная и безумно проникновенная мелодия. Слишком знакомая, даже чересчур. Только Сычжуй никак не мог припомнить, чтобы Ханьгуан-цзюнь играл её хотя бы раз до этого. Кто тогда играл? Тот человек из сна? — Зачем ты пришёл? — Мелодия затихла, взгляд золотистых холодных глаз обратился к нему. — Ханьгуан-цзюнь, скажите, а вы знаете мужчину в чёрных одеждах и с красной лентой в волосах?.. Он рассказал. Пристыженно отводя взгляд едва ли не каждую минуту, сбиваясь и смущаясь, но рассказал всё, что помнил. Старался даже сымитировать голос того мужчины, но осёкся и замолк. Молчание длилось неприлично долго. Сычжуй до побеления костяшек сжал ткань ханьфу, чувствуя себя крайне неловко. Ему всё больше казалось, что стоило всё-таки просто выпить снотворное, какое ему посоветовал бы целитель, и всё. Этого было бы, возможно, достаточно, чтобы решить проблему раз и навсегда, не мучиться снова годами… Ханьгуан-цзюнь был ошеломлён. Об этом говорили округлившиеся на одно мгновение глаза и болезненный блеск, который никогда ранее не замечался Сычжуем. Сердце само по себе сжалось: дурак, зачем спросил? Широкая ладонь легла ему на голову, едва-едва ероша волосы. Он вздрогнул от неожиданности, вытянулся как струна, не веря в реальность происходящего. Ханьгуан-цзюнь… гладил его по голове? Кажется, нечто подобное происходило и раньше, когда Сычжуй только появился в Облачных Глубинах, в далёком детстве. — Этот человек не причинит тебе вреда, — кратко сказал он. — Не бойся его. «Не бойся его, А-Юань! Этот богач-гэгэ — Ханьгуан-цзюнь, Лань Ванцзи. Красивый, правда? Ха-ха, мне тоже нравится».