«Nevermore»

      Не так Борис представлял себе эту встречу: уж точно не в дорогущем особняке, где потолки тянутся выше, чем ты можешь задрать голову, и не при таких обстоятельствах. Огни Вегаса, жаркое солнце и... отец остались стокилограммовым грузом за спиной. Они тянули вниз, погружали за собой на дно. Борис намеренно обходил стороной пруд, косился брезгливо на плавающих в мутной воде рыб и вдыхал холодный воздух полной грудью. Странным образом здесь не тянуло на выпивку, не тянуло на порошок, а пальцы не кололо навязчивое желание спрятать под язык марку. Здесь будто разом замерло время; часы — во всех спальнях и гостевых комнатах — не нарушали тишину ненавязчивой мелодией стрелок. Это пугало. — Мы близнецы. Знаешь, что это значит?       Больше всего пугал Майлз. Он ходил тенью, вальяжными шагами меря пространство; стремительно, подобно коршуну, скрадывал натянутое тетивой расстояние между ними — нос к носу, — изучал и с пушечным залпом пятился. И сейчас делает это снова. Борис на такое поведение лишь щурится, скептически поглядывая на брата.       "Brat"… так дико, непривычно, ножом по сердцу. Братом назвать любого: от официанта в кафе на отшибе Аляски до первого встречного, расщедрившегося на сигарету. Любого. Но не Майлза — в этом вся суть Бориса. «Ха, как будто это так просто!» В голове не укладывалось.       Борис рассеянно качает головой; взгляд его — рассадник чертей. Они знают друг друга всего ничего, но Майлз как будто бы знает лучше, когда молча пересаживает пауков Борису на волосы; когда наглаживает пальцами обтянутые вельветом колени; когда швыряет в стену сломанные надвое барабанные палочки и мрачно обхаживает взглядом грязное зеркало, пока на особняк не опустится вязкая ночь. Майлз, ну что за...       Если всё это мне мерещится, думал Борис, то пусть мерещится где-нибудь в зарослях Папуа-Новой Гвинеи — там, где счастье измерялось ложками, и хотелось бродить по затопленным улицам даже во время сезонных дождей. Цветные стеклышки сна рассыпались в темноте с таким же трепетом, с каким Майлз смахивал со лба брата нечесаную копну волос. Матрас натянуто прогибался под весом двух тел, и даже с плотно закрытыми глазами Борис чувствовал, как брат на него смотрит. Рассказывая о своих снах, Майлз цеплял пальцами узлы браслетов — они больно шлепали по запястью и Борис морщился. Делал вид, что не чувствует, пока сердце ухало вниз, потому что такие же сны когда-то снились ему. Все, вплоть до детских кошмаров. — Что мы родились и умрем в один день.       Они были разными. Борис, так отчаянно цепляющийся за жизнь; воплощение потрёпанного счастливчика, кто родился в рубашке; карманы, полные неряшливого хлама — nyet, зажигалка пустая, не выбрасывай, ещё понадобится. И Майлз, будничным тоном рассуждающий о вариациях собственной смерти — подоконник сегодня так и манит, а?; не ступавший за территорию фамильного поместья; каждым вечером запирающийся в подвале на хлипкую щеколду.       «От чего ты прячешься?», деловито интересовался Борис, подтягивая к себе колени. В подвале разило сыростью, каркал примостившийся за окном ворон — Борис в такие моменты вспоминал те самые четверостишия По, цитируя их про себя, и вздрагивал, стоило Майлзу подхватить последние строки:       «И душой из этой тени не взлечу я с этих пор.       Никогда, о, nevermore!»       Майлз не любил лестничные проёмы: спускался по водосточной трубе вниз, через окно на первый этаж. Скалился, когда Борис слетал по перилам лестницы, как чертова катапульта, и много времени проводил на засыпанном землей участке возле дома прислуги. Борис в это время гонял воробьев среди сгнивших осенних листьев, трогал всё, что попадалось под руки, распевал свои песни на украинском — жил каждой клеточкой тела. — Я, blyat’, исколесил сотни дорог, чтобы что? Чтобы ты отказался поехать со мной? — когда Борис злился, его славянский акцент становился ярче обычного. Животный гнев кипятил горячую кровь изнутри, Борис щетинился, взгляд клокотал взрывоопасным раздражением. Видя, как Майлз равнодушно поводит плечами, он поджимал губы в тонкую полоску и бил первым. С каждым новым ударом костяшки пальцев красились мертвенно-красным; сердце в груди Бориса стучало изнутри с такой силой, что он был готов заорать брату в лицо, а потом впечатывать в сырую землю глухими ударами ещё и ещё, и ещё. Перед собой в такие моменты он видел не лицо Майлза, а смердящего спиртом и потом отца, дебилов-одноклассников, гоготавших каждый раз, стоило Борису заговорить, кисломордых работников аэропорта, которым лишь бы до него доебаться. — Hui с тобой, уеду один! — заливистый хохот Майлза раздражает до зубовного скрежета, но ему удаётся найти силы, чтобы отпустить ткань колючего свитера и припечатать брата головой о мокрый после дождя щебень ещё раз. Борис не шутит, только безнадёжно вздыхает, будто не видит, как Майлз, смеясь как конченный, захлёбывается густой кровью. У Бориса мурашки по коже, в лёгких — саднящая горечью тяжесть, которая медленно, но верно, утягивает на самое дно. «S-s-suka», шёпот отдаёт дрожью, «лишь бы не снова».       В "колыбели Ньютона" первый шарик передаёт импульс второму и останавливается. Так же и они с Майлзом. Понимание, что Борис серьёзен как никогда, ударяет взрывной волной. Этого нельзя допустить. У Майлза разом высасывают из лёгких весь воздух; взгляд его темнеет холодным негодованием. Он валит Бориса на цементную кладку, холодные пальцы встречают кадык, давят с такой силой, что ещё чуть-чуть, и затрещат шейные позвонки. Майлз чувствовал, с каким надрывом и свистом рассекает воздух отчаянное дыхание, как пульсируют под ладонями надутые вены, а лицо Бориса стремительно становится красным. В сузившихся от страха зрачках он отчётливо видел себя, отражение лязгающей в душе хладнокровной безнадежности, и собственную фигуру, тогда, в мрачной спальне. Безукоризненный перформанс, напоминавший о себе синяками на шее. — Я никуда отсюда не уеду. Мы не уедем, brat, — перед тем как подняться, Майлз отвешивает острую пощечину — голова Бориса безропотно дергается — и плюет в лицо липкой кровью. По телу гоняют волны остаточной злости, но лицо Майлза по-прежнему выражает безукоризненное спокойствие. Только внутри — ураган ядовитых эмоций, привычкой разгоняющийся хрустом палец о палец.       Гнев Бориса был жгучим и всепоглощающим, как дикий пожар. У Майлза безумие шло нога в ногу с ледяным хладнокровием. Они уравновешивали друг друга, сами того не зная: Борис подпитывал пружинистыми эмоциями и лающим смехом — Майлз тормозил этот гвалт суровым, немигающим взглядом. Борису не хватало ответов. Даже с саднящим после удушения горлом на брата он смотрел любопытно, с недоумением.       Майлз всегда был скуп на слова. С молчаливой усталостью он пришаркивает мыском ботинок навалы пожухших листьев, пока совсем скоро взгляд не натыкается на надгробие. Две неровно выбитые даты и буква «М». От правды не становится легче, но Борис взглядом требует объясниться. — Я умер, Борис. Это моя могила, — вот так просто. Майлз делится этим таким тоном, которым обычно вещают биржевые сводки дикторы новостей. — Гонишь?       Если бы. Борис уверен: его мир не может переворачиваться с ног на голову так часто. Смерть дышит в спину всю жизнь, но он цепляется за сигнальные бортики и вытягивает себя, сжав зубы до тупой боли в висках. Смерть плещется темной водой и манит к себе кокетливым шёпотом. Назойливая шалава.       Майлз, ведущий разговоры о смерти — как камнем размозжит себе голову или найдётся под колёсами грузовика — выглядит настоящим безумцем. «Zaebalо. Ты и твои хитровыдуманные сценарии. Хочешь сдохнуть — вперёд», раз за разом отплевывался Борис, а сейчас перекошенное в одну сторону надгробие стоит в горле шершавым комом. Сюрпризы на этом не заканчиваются: — Я умер, Борис. Ты — тоже. Осталось лишь вспомнить как, — Майлз бережно стучит двумя пальцами по виску брата. Не верит. Конечно же, не верит. — У тебя есть всё время мира, чтобы вспомнить.       С тех пор Борису ночами не шел сон. Деревянные бусы и тонкий кожзам браслетов он перебирал с такой тщательностью, что болели кончики пальцев. Тем временем Майлз удручающе нашептывал под ухо свою нескончаемую шарманку: «Ты мог умереть от молнии, ширнуться в последнем приходе на остановке; тебя могли изнасиловать и убить "радикалы"; или наглотался не тех таблеток; спрыгнул с крыши во время пьянки — скажи, какого цвета тогда было небо?» Это не помогало — Борис крепко сжимал ладони в кулак и наматывал на них мрачные мысли.       «... отравился похлебкой в школе» — заткнись!       «... размозжил себе голову, когда катался на мотоцикле» — заткнись!       «... достал из точилки лезвие, исполосовал себе руки, а никто так и не вызвал скорую. Интересно, когда режешь себе сухожилие, каким получается звук?» — заткни уже свой блядский рот! — Ebalo zavali, от тебя никакого толку, — Борис переворачивается на спину и замирает, когда Майлз лезет под руку и укладывается ему на живот, прям сверху. Дыхание брата щекочет переносицу, у Бориса в лёгких застревает воздух и он считает секунды, пока Майлз смотрит своим внимательным взглядом. Даже сквозь одеяло можно почувствовать, как он едва дышит. «Не моргает, сучёныш», кипятится внутри Борис и хочет дёрнуться, но руки брата удерживают собственные крепко, по швам. — Закрой глаза, — требовательно велит Майлз, чувствуя под одеялом недовольное шевеление, и с силой впечатывает Бориса в кровать своим весом. Путей к отступлению нет и в следующую секунду Борис повинуется.       Вокруг — темнота, никаких звуков, только частое, сдавленное дыхание. Своё, Майлза, который требовательно накрывает ладонью рот. Воздух становится спертым, воздуха становится мало. Дыхательные пути перекрыты, у Бориса кружится голова, в висках отбивает свой ритм учащенный пульс. С ним в унисон пульсирует спазмами тело, а Майлз всё так же завороженно смотрит. Борис видит его лицо, совсем-совсем близко, когда в глухом мычании распахивает глаза. Взгляд сквозит терпким, животным страхом. Майлза сейчас хочется настоятельно от себя оттолкнуть, но руки не слушаются, их словно парализует — так бывает, когда погружаешься под толщу тяжёлой воды. Внезапно Борис чувствует, как в рот грубо толкаются пальцы брата, царапают ногтями язык и лезут глубоко в горло, не давая полноценно вдохнуть.       Картинка сменяет себя: перед глазами снова пусто, темно, пузыри воздуха, дразнясь, плывут вверх, к спасительной грани бассейна. Больше всего на свете Борису страшно утонуть. Он вспоминает, как отец учил его плавать. Ну как «учил»... бросал в воду с бортика лодки, курил и отплевывался, когда он, барахтаясь в грязной воде с отчаянием цеплялся за жизнь. Борис помнит, каково это — не чувствовать под ногами твёрдую почву, покуда легкие рвёт на части, а сознание стремительно мутится. Тогда Борис выкарабкался, ещё долго чувствуя на языке горький мох и застрявшую между зубами траву. — Вот мы и выяснили, — совсем ласково шепчет Майлз, оглаживая ладонями горячие щёки брата, а потом невесомо целует ему закрытые веки. В каком-то поверье именно так отправляли в последний путь несчастных утопленников. — Знаешь, это даже судьбоносно: что смерть отдала нам две одинаковые спички. Никто из нас не выиграл, никто и не проиграл, вытянув себе ту, что короче, — Борису не были известны правила игры, но он понимал. Теперь Борис уж точно всё отчётливо понимал. И после слов брата наконец избавился от своей уже давно использованной зажигалки. Теперь ее место грел спичечный коробок. — Мы уйдём с тобой вместе, с рассветом. Обещаю, — уверенно шептал Майлз, подтягивал выше скомканное одеяло, чтобы им же закутать брата. Они прожили свои жизни вдалеке друг от друга, познали то, что являются братьями только перед зловонным дыханием смерти. Теперь, когда на заднем дворе из окна пыльной спальни виднеются два надгробия, не важно, кого первым бросила мама, а кого, окончательно спившись, оставил сироткой отец.       Два брата, один из которых исколесил маршрутами почти весь земной шар, так и не насытившись впечатлениями, а другой провёл в заточении так долго, что успел погаснуть где-то внутри прежде, чем это сделала госпожа Смерть.       Бориса под опиатным экстазом поглотила толща воды: он выныривал из-под хлорированного потока, хохотал и бил воду руками, думая, что и на этот раз вывезет, но счастливая рубашка, данная при рождении, превратилась в лохмотья, а потом с треском порвалась на груди вместе последним вздохом.       Потолки в комнате Майлза были высокими, но ему удалось найти веревку покрепче, затянуть выученный наизусть узел вокруг собственной шеи и на фоне "Битлов" выбить из-под ноги табурет. Забвение встретило его, как старого гостя — проходи, садись, наконец-то ты это сделал. Часы в фамильном поместье остановились — экран телефона в кармане Бориса в тот же момент одиноко погас.       Они родились и умерли в один день. Наряду с похоронным звоном тем серым утром кто-то жалобно каркнул в саду: «Nevermore».