Я хлопаю в ладоши, а ты — дверью

если вселенная бесконечна действительно, значит, есть куча копий нашей планеты, где-то сейчас происходят те же события, копии нас пишут копию жизни этой

      В одном из миллиарда множества измерений Анна Антонова никогда бы не встретилась с Алексеем Гореловым. Никогда бывает только раз в жизни — той, которую ты знаешь наискосок, перепрыгивая строчки, не вдумываясь, потому что жизнь эта не твоя.       Аня осталась бы в Припяти, а потом переехала бы в Москву, закидываясь препаратами перед сном, чтобы забыть — забыть то, что преследует ядерной тенью, стоит только закрыть глаза. Аню бы грызла вина, легкие — сигаретный дым; за плечами остался бы проёбанный диплом, фотография сестры смотрела бы с тем же немым укором. «Анька, ты меня не спасла-не спасла-не спасла».       Сухие СМС от Сорокиных — лучше бы на месте Лены оказалась та самая Юля, — каждый апрель в забвении, круглые таблетки под язык пятничным вечером. Потом — в субботу и понедельник, а через полгода Анька уже не знает, когда в последний раз приходила в тесную комнату общежития "чистой". Ничего нового в анькином моя-жизнь-пошла-по-пизде дневнике.       В алкогольно-опиатной воронке их столкнул бы грязный танцпол, дорожки белого порошка, а ещё нефортовость Лёхи. Копия Алексея Горелова накрылась бы медным тазом, хвати его мамаше денег на своевременный аборт. Сейчас "Горелый" трётся с кентами в клубах и кидает таблетки у барной стойки, ненавидя себя в промежуток между двумя и шестью утра.       И первое, что он цедит, когда за спиной звякают ключи камеры: — Ну ты и шлёндра! — Гандон!       Это один-один.       Аня думает — нет, знает: с Горелым у них гораздо больше общего. Хотя, на его ублюдочности это никак не сказывается. Ей уже откровенно похуй, ведь 26 апреля — день, крутанувший их жизни на все ёбаные сто восемьдесят, когда Аня потеряла семью, а Лёша — почти-невесту. — Гохан одолжил тачку, нас занесло на трассе. Ебал я этих мажоров на своих геликах. — А куда ехали? — В какую-то деревню к родственникам Насти. Так и не доехали: машина перевернулась на подъезде к сраной Припяти. — Сраная Припять... — дрогнув голосом, отзывается Аня и сглатывает подступивший к горлу комок. — Иногда я думаю, эта поганая жизнь совсем не моя.       «Я тоже, Лёша, я тоже».

если вселенная бесконечна и в правду, то прямо следует из этого факта, что ты точно так же ждешь, когда я вернусь обратно, где-то там, в глуби далеких галактик

      В СССР 2013 года они стали бы неоправданными, покорёженными копиями себя. Их свели бы декорации пионерского лагеря: Анюта — спортсменка, комсомолка и вообще лучшая девочка факультета; Лёша — очкастый выходец ПТУ с извечным «Гоша, одолжи денег, я со степухи отдам». В этой реальности нельзя было бы притвориться самим собой — Большой Брат смотрит со всех плакатов, — ведь Аня боится высоты больше, чем подкроватных монстров, но всё равно уверенным шагом идёт навстречу "как-бы-своей" мечте — стать стюардессой. Лёша ушёл бы в пожарных или спасателей — Лёше пофиг: ему лишь бы мама не ставила между ним и проёбанным где-то в детстве отцом знак больше или равно.       В медлячке под Расторгуева и угасшие хиты Ласкового Мая у них случился бы первый неуклюжий поцелуй. Не то чтобы первый, ведь Анька любила Пашу, Паша носил дебильную прическу и считал лучшим другом Лёху-очкарика, а Лёха в свою очередь откровенно-мечтательно залипал на округлые коленки Насти, когда она отводила юных пионеров в санчасть. — Это неправильно, — всё время твердила бы Аня, а потом видела бы украдкой сбитые кулаки Алексея. Круглая, дишманская оправа вскоре сменилась бы на рос-линзы, и Лёша бы уже не сдвигал очки на носу в ту ночь, когда провожал взглядом взлетную полосу. Первый рейс Антоновой. Москва–Припять. — Нихрена не вышло. Это не наша жизнь, Ань.

то есть, не ты, конечно, а твоя копия и не меня, а мою копию, конечно, если, конечно, всё это не утопия и вселенная действительно бесконечна

— Хочешь сказать, у Пашки что-то наклёвывается сегодня? — Настя трогает сережку в носу, сощуренно приглядываясь в режущий глаз неон у входа в киношку. В Москве 1.0 пасмурно, идёт дождь — дождь идёт и в других версиях, только это уже не важно.       Настя пихает от себя лёшины руки, лезущие под юбку, и больно впивается ногтями в плечо. Ну где же они? — Ай! Да че я-то? Он скинул смс-ку, что берём пять билетов, и что придёт он с девкой. Я знаю не больше вашего, а, Гохан? Че у тебя морда такая кислая?       Пятерня Лёши приходится аккурат по затылку Петрищева. Сокрушённый вздох, болючий толчок в плечо — начинается потасовка. Настя сдвигается в сторону с видом «знать не знаю этих дебилов». — Давай на су-ли-фа, кто всем покупает жрачку? — Гоша отвлекает вопросом и в этот раз ему везёт: чужой кулак опасно близко оказался у душки очков, но промазал. У Гоши нет денег на новые. Разве что приделать ноги восьми миллионам, про которые говорил Паша. — Ха! Ну ты тугой, чмошник! Зачем купленное, если можно взять с собой спизженное? — Лёха снова лезет руками к Насте, пытаясь её засосать, но та подрывается с места и вскидывает вверх руку — отвали. Насть, вот нафига ты такая красивая, когда улыбаешься? — Чего стоим? Кого ждём? — сначала из ниоткуда появляется голос Паши, а потом уже и сам он, с улыбкой, как у чуваков из рекламы Колгейт. Жених хренов, даже рубашку надел. — Привет всем, я Аня. Не против, если сегодня я с вами? Паша меня пригласил.       Ещё бы Паша не пригласил. Лёха одними губами шепчет, что деваха зачёт — видит боковым зрением подозрительный оскал Насти. Настюх, завязывай. — А на что мы идём, ребят? — На «Чернобыль», — Аня и Лёха вторят запоздалым синхроном. Настя уже успела передать Антоновой свободный билет. Колесо Сансары дало свой оборот. — Что-то про зомбаков, взрыв на АЭС и всю эту хуйню, — Лёша глупо хихикает, — а потом завалимся в пивнушку. Напиться и забыться. Вот это жизнь, да, Анька?       «Это жизнь». Аня кивает, ведь они с Гореловым про ж и з н ь наслышаны чуточку больше, чем позволяют децибелы этой вселенной.