N-С-К-А-Л-А

      Небо кровоточит багряным рассветом. В лучах ленивого солнца тают последние взмахи-мотыльки — в них только смотреть, цепляться окоченевшими от прибрежной волны пальцами. Смотреть-смотреть-смотреть, слушать.       В каждом шаге отчётливо сквозит зыбучесть песка, — одно неосторожное движение, и можно развалиться самой, рассыпаться на кусочки до надрывающейся скрипом железных качель точки невозврата. Которая всё больше выглядит как порез — щиплет кожу такой же тающей болью. Примерно так настигает(ся) рефлексия.       Здесь вспыхивают пожары, окутывая скрюченные ветви берёз, опаляют своим смертельным дыханием. Боря обходит березы стороной с самого детства. По спине в стотысячный раз режет сквозняком девятибалльная тревога. Не все десять — нужно оставить последнюю ступень про запас, для финала. Чтобы откланяться, когда накроет последний час, и вкусить пляшущую тревогу сполна. Березы тогда сомкнутся вокруг плотным кольцом и бежать станет некуда.       Но сейчас...       Сейчас в танце берёз звенит тихий, переливчатый смех: эхом ударяется о кору, рикошетит в голову — становишься так по-дурацки пьяной. Все плывет, смазывается — чехарда мыслей, но уже не от страха. Боря выхватывает смазанную тень улыбки, считая плечом березы, кружит, врезается, снова кружит. Идёт на запах овсяного молока и мёда, вперёд-ближе-настойчивее.       Хочется крикнуть безликое «Марко!», чтобы услышать ответ — знает ведь, что услышит, но момент, подобно пузырькам шампанского, растворяется. Язык мажет шипящее послевкусие. Боря не успевает вздохнуть. В руках взмахи-мотыльки — так безлико порхают мысли. Надо обнять себя руками, чтобы удержаться, чтобы не растерять баланс, не кануть в кроличью нору. Белый кролик настойчиво отстукивает ногой — пора.       Тогда всё стягивается в узкую воронку заката, уступая место густой темноте. Тут двигаешься наощупь, как в первый раз, заново, хотя смотришь ленту уже в которую по счету ночь. «Как звёзд в небе», подсказывает голос, и нужно двигаться на маячок. Тело парализует незнание: колется елочными иголками, омывая горло холодным воздухом. В комнате без углов так происходит всегда.       И темень, кометой проносится мысль, она снаружи или стыдливо зудит где-то внутри? Так омывает тело вода, когда добровольно съезжаешь по ванне вниз, вода заплывает в уши, где отчётливо гремит медленный, прерывистый пульс. Правда, в такие моменты вместо воды — чёрная жижа: густая, приставучая, намертво липнущая к рукам. Она снаружи или зудит где-то внутри? Вместо ответа в голове вновь дрожит чей-то голос: он громче отдающего болью в висках пульса — за ним хочется следовать. Довериться, думает Боря, это ведь не так просто, но рука уже сама отталкивается от дощатого пола. Идти в темноте за чьими-то шагами так доверительно правильно.       И Боря слушает, впитывает, касаясь пальцами следов знакомого голоса — за собой они рассыпают серебристые искры, — чувствуешь себя Гретой. В таком состоянии не страшны мрачные силуэты леса, березы с выскобленными чёрным глазами, сотни тысяч других завывающих голосов. Не страшна даже пасть бездонной глубины, осклабившейся перед самым носом — голос ведёт, и выныривать из-под чёрной бурлящей глади хочется уже самой. Опасливое рычание постепенно съезжает на тихий скулёж — ершистые, колющую грудь мысли с чужим присутствием становятся до неузнаваемости ручными.       В такие моменты хочется повторять на репите такое простое, неброское «спасибо», но вместо этого выходит куда более искреннее

«Я искала так долго, и в каждом твоём слоге находила себя».