Настоящий "я" тебя по-прежнему любит

      — Интересно, это больно? — спрашивает сиплый и такой невыносимо тихий голос где-то совсем-совсем далеко, эхом разносясь и разлетаясь на мелкие атомы.       — Больно что? — вопросом на вопрос отвечает кто-то там, глубоко внутри, скалясь, словно загнанный зверь. — Стоять продрогшим всем телом, словно тебя головой окунали в прорубь, при этом раз за разом сдавливая до боли и хрипоты глотку, раздирая все изнутри и доводя до безумства, до грани, до черты непозволительно пересеченной. Стоять босыми ногами на колких, но таких родных осколках так и несбывшихся мечтаний и ледяных кусочках своей собственной души? Нет, ни разу не больно. Хоть стой, хоть прыгай, хоть танцуй – лучше не будет. Но и хуже уже некуда. Хоть кричи и срывай свой голос до непонятных и невыносимых всхлипов в очередном порыве, в очередном помешательстве, кричать до беспамятства, напоминая себе, что ты все еще существуешь, где-то там, глубоко, но все еще выживший. Нет, давно не живой, но выживший в собственных кровавых боях, в которых ты сам себе каждый раз проигрываешь. Десятки, сотни, нет, тысячи раз. Казалось бы, можно считать до бесконечности. Но что есть бесконечность? Она бы сломала себе челюсть, вдребезги и бесповоротно, осознавая насколько ничтожна, по сравнению с этими десятками, сотнями, нет, тысячами боев!       — Нет, лучше не станет и тогда, когда попытаешься смести и выкинуть все эти ледяные миллионно-дрожащие осколки, которые впились в ступни, раздирая и разрастаясь изнутри новыми цветами-льдинами. А что будет потом? А ничего… Будет пустота. Души нет, ибо она под ногами валяется твоими, стеклянной тропой расстелившись, прокладывая путь в далекое и громогласное никуда. Собственно, туда и место.       — Лучше не станет даже тогда, когда ты попытаешься освободиться от этих проржавевших насквозь и мерзко скрипящих оков, которые вплетаются в тебя, словно едкие, но такие невинно-прекрасные весенние цветы в волосы златокудрого мальчишки. Да так, что потом не отодрать и не вырвать, разве что только с корнями. Вот только и вырывать нечего. Некого. И нет кого(то).       Больно, больно, больно. Хоть каплю тепла, каплю света, крохотную горсточку надежды в контрасте с несбыточным желанием умереть. Нет, не умереть, теперь это стало крепким и твердым сдохнуть. И хочется, хочется, хочется. Кажется…       Хуже, однако, тоже не станет, к счастью, или, к сожалению. Только чьему? А все потому, что хуже уже стало, наступило, задавило собой, словно валун с высокой горы и с размаха упал, размазживая все твое тело в убийственное ничто. Хуже вцепилось своими грязными и смрадными когтями, въелось и вгрызлось в каждый миллиметр твоего величественного и такого ничтожного существа. О, нет. Все вовсе не так. Поспешил — ошибся. Хуже — это и есть ты. Весь, целиком и без остатка. Ах, да, и это совсем не больно, — насмешливо и ядовито воет во тьме голос. Раненый и разбитый, но не менее болезненный и жалкий. Разбитый, разбитый, разбитый. Собери.

***

      —Чонгук, — вырывает такой знакомый голос из собственных дебрей-лесов, непозволительно отдаваясь эхом внутри. Чимин касается плеча спящего парня, аккуратно садясь на кровать, от чего скрученное тело дергается, словно в испуге маленький зверек, которого нашли дикие и огромные хищники.       — Чонгук, это я. Я пришел, — мягко начинает он и уже видит, как это хрупкое тело, которое некогда было таким сильным и статным, приподнимается, и такие родные темные глаза впиваются в него самого, разглядывая и пытаясь что-то понять.       Чонгук медленно тянется своими худыми, но не менее изящными пальцами обеих рук к лицу Чимина. Дрожащими ладонями он боязливо касается носа, глаз, губ и щек парня напротив, пытаясь отыскать в нем что-то. Пытаясь зацепиться. И он цепляется.        — Чимин, — нежно и до боли хрипло, голос вырывается болезненными звуками из его глотки, — Чимин, ты вернулся, ты пришел, ты ведь не оставишь меня? — пальцы судорожно оглаживают контуры лица, а в глазах мелькает надежда и любовь.Такая неимоверно-запредельная, что можно утопиться, захлебнувшись в темных водах чувств и златокарой радужки.       —Да, я здесь и не оставлю, — шепчет Чимин, любовно кладя свою ладонь поверх чонгуковой и так трепетно прижимается к ней. — Я не… — не успевает договорить, руки его возлюбленного быстрым рывком спускаются к шее и хватают ее, скрепляясь в тугой замок и приковывая его спиной к белой постели. Глаза Чонгука наполняются непонятной и ужасающей болью наперевес с яростью и гневом, которые словно сорвались с цепи и дали себе волю, контролируя все тело и разум.       — Я убью тебя, — рычит Чонгук, а лицо его искажается в страшном и мерзком оскале, давая понять, что он не остановится. Чимин лишь пытается убрать руки, ослабить хватку драгоценных рук. Пытается выдавить из себя хоть какие-то слова, а глаза его полны ужаса и дикого страха, который полностью охватил его душу и тело. Глаза же Чонгука полностью застелены неконтролируемыми эмоциями, они пусты, будто их выжали, выдавили весь сок, оставив сгнивать на палящем солнце.       —Отпусти. Прошу, Чонгук, — хрипит Чимин, вцепившись в руки и отдирая их от шеи.       Воздуха осталось невыносимо мало. У него есть возможность ударить младшего, толкнуть или пнуть, но он не может. Не может причинить больше боли своему мальчику, чем тот испытывает сейчас. Под хрипы и дерганья Чимина Чонгук вдруг ослабляет свои пальцы, и глаза принимают прежний вид, слегка поблескивая в больничном освещении. В них снова возвращается та боль и та крупица надежды, которые рассыпаются в зрачках на мелкие частицы, а потом собираются в одно целое. И так по кругу.       — Прости, — вдруг выдавливает из себя Гук,  дрожа всем телом и отстраняясь от  любимого, который приподымается и откашливается, прежде чем снова глянуть на свою одну и единственную любовь.       — Прости, прости, прости, прости меня, — лицо кривится в болезненном сожалении и неимоверном испуге, который граничит с безумством. Губы его, сухие и потрескавшиеся, шепчут одну и ту же фразу, словно молитву и мантру в дрожащих порывах.Он весь съеживается и судорожно подносит руки к голове, обхватывая ее и больно впиваясь в кожу кончиками ногтей. Пальцы его зарываются поломанными движениями в темные, словно выжженные дотла пожаром земли, волосы.       —Прости, прости, прости, прости, — раз за разом повторяет Чонгук, смотря на Чимина. Из глаз его катятся жгучие слезы, которые опаляют мертвенно-бледное и истощенное болью лицо. Голос дрожит, и Чонгук разражается страшными рыданиями и горькими всхлипами, пробирая до самих костей парня напротив.Чимин смотрит в упор и не понимает. Совсем не понимает. Грудь его будто придавило невыносимо тяжелым камнем, а дыхание участилось настолько, что сердце сейчас разорвет его кожу и переломает все кости в попытках высвободиться.       — Прости, прости, прости, прости, — повторяет его возлюбленный, плача навзрыд и качаясь из стороны в сторону, все еще крепко обхватывая свою голову. Глаза его судорожно бегают из стороны в сторону, сверху вниз, а лицо кажется еще более худым и искривленным страданиями. Он опускает свою голову, шепча эти треклятые извинения.       — Хватит, Чонгуки, ты не должен извиняться. Я рядом.       К горлу ком подступает, он хочет прижать к себе это слабое и такое до боли родное тело, заключить своего мальчика в объятия и больше никогда не отпускать, целовать его мягко и нежно, зализывая его кровоточащие и ноющие душевные раны всю свою оставшуюся жизнь, повторяя на ухо слова о любви так, как они мечтали раньше. В нем медленно, но верно, разрушается что-то, и это уже не обратить, не отсчитать заново, не вернуть, не исцелить и не исправить. И обоим больно до потери пульса, до выжженных сердец, до неистово царапающих стену ногтей, до испепеляющих все живое слов любви и ненависти одновременно, до судорожно рвущихся нитей связи, до изглоданных костей надежды.       — Прости, прости, прости… — Чонгук вновь поднял свою голову вверх и встретился с напуганным взглядом его хена. Плечи Гука подрагивают от тихих всхлипов, а губы продолжают шептать что-то свое, но обращенное к Чимину.       — Прости меня, Чимини, — машет головой, словно не хочет чего-то, словно вот-вот что-то произойдет и это — и это доломает их обоих окончательно.       —Прости, прости…те? — он вдруг клонит свою голову в сторону, вопросительно смотря на парня. В глазах не читается ни единая эмоция, будто все разом пропало в нем, а вместо этого лишь многообещающая пустота.       — Простите, вы кто? — все так же хрипло, но твердо спрашивает Чонгук, внимательно рассматривая Чимина, а глаза его расширяются все больше и больше, будто что-то понимать начинает, будто ему открывается великая тайна всех времен, будто приходит осознание чего-то столь невероятного и ужасного по своим масштабам.       Он вдруг забивается в угол кровати точно зверь, в которого выстрелили несколько раз, потом приласкали, а потом снова стали избивать в порывах поднять дуло ко лбу и выпустить финальную пулю. Губы дрожащие поджимаются, все больше трескаясь и расходясь кроваво-красными ниточками, как по швам расходится давно изношенное пальто и рвется, превращаясь в кусок никому ненужной тряпки.       — Чонгук, — воет Чимин, протягивая свою руку к тощему лицу парня, а внутри все обрывается, трещит и разбивается.       — Не надо, — дергается и испуганно отбивает руку бледными костяшками своих пальцев.       — Чонгуки, — голос его надрывается, будто порванная струна потрепанной гитары. Чим умоляюще смотрит на возлюбленного, утопая в собственной кровавой боли.       — Не надо, — начинает всхлипывать, дрожа всем телом и в ужасе наблюдая за Чимином.       Весь этот кошмар прерывает громко отворившаяся дверь, а затем и вошедший в комнату доктор.        — Время окончено, с него и с вас хватит. Теперь вы увидели своими глазами. Все еще уверены в своих силах? — начинает доктор, — Пак Чимин, оставьте Чонгука одного. — Звучит холодный голос, словно сталь, словно свинец, вливающийся в уши Чимина, а затем нагревающийся до невероятных температур, разжигая все изнутри. Голос его — черный в этой белой, до ужаса белой комнате. Он будто кривыми и страшными мазками черной краски исполосовал все стены, оставляя серые разводы и подтеки в больничной палате. В душе.       Чимин послушно встает и с горечью смотрит на своего парня через плечо, осознавая происходящее. Теперь он видит, что случилось с его Чонгуком, но не может понять, что сделало его золотого и драгоценного мальчика таким, каким он есть сейчас. Еще каких-то два года назад, когда ему самому было двадцать, а Чонгуку — восемнадцать, они стояли в аэропорту, прощаясь с улыбкой на лице и обещая друг другу быть всегда вместе. Сейчас же они в палате психиатрической больницы по разные стороны горизонта безжалостной и нещадящей никого жизни.       — Чимин…Чимин! Чимин, не уходи! Ты ведь пришел меня забрать, да? — подрывается Чонгук, но его останавливают два санитара. — Ты заберешь меня, скажи, прошу тебя, скажи? Я тебя так ждал! — Кричит Чонгук в осознании того, кто был с ним рядом все это время.       Чимин вздрагивает всем телом от того родного голоса, каким сейчас говорит Чонгуки, он хочет обернуться, но доктор не дает, крепко сжимает плечо и уводит прочь.       — Чимин! Не уходи, не оставляй, не оставляй одного, умоляю, забери (собери). Не уходи, нетнетнет, — шепчет Чонгук, заливаясь слезами и смотря вслед своему, казалось, спасителю и единственному родному человеку.       Глаза Чимина слезами наполняются, а внутри все рушится, осыпаясь куда-то на самое дно, когда он слышит тихие, но четкие слова песни, которую раньше Чонгук так любил петь ему. Он в последний раз оборачивается и видит своего любимого, опирающегося головой о стену и тихо нашептывающего те злополучные слова. Чонгук полностью разбит и пуст, глаза его — вечный холод, а губы, будто по чьей-то установке продолжают петь, доводя до высшей точки, до совершенной кульминации, душу уходящего парня.       Дверь в палату захлопывается, отдаваясь во всем теле Чимина эхом не сказанных слов, которые так необходимы сломанному Чонгуку.