Wasabi

Сидя в теплом помещении, вдыхая воздух, в котором смешались ароматы нори, рыбы, риса и цветочных духов, Юнги чувствовал себя на удивление уютно. Вода редкими каплями стекала по волосам, прячась потом за шиворот свитера. Ноги ужасно замёрзли, а кроссовки натерли пятки. Юнги чувствует, как носок пропитывается лимфой, вытекающей из раны, перемешиваясь с кровью. Но ему очень комфортно, уютно. Он улыбается своим мыслям и отрывает взгляд от своих пальцев, которые сжимают подол верхней одежды. К нему подходит Джей, который несёт на подносе красивый чайник и чашку чая на блюдце. Он осторожно расставляет сервиз из дорого фарфора напротив Мина. Юнги наблюдает за чёткими движениями официанта, за его аккуратными длинными пальцами, которые так нежно обхватывают чашку цвета морской волны. Под тёплым светом лампы на пальцах парня блестят два кольца. Один на указательном пальце, с красным камнем в обрамлении кружева из золота, а на среднем — обычное золотое кольцо. «Такими пальцами нужно играть этюды на фортепиано» — думает Юнги, замечая на себе обеспокоенный взгляд блондина. — Точно не нужно вызвать врача? — Н-нет, спасибо. «Глаза безумно красивые… глубокие… карамельные…» — думает Юнги, не замечая, как шепчет это. Это не остается незамеченым официантом, на что он легко усмехается. — Как захотите заказать что-нибудь еще, позовите меня, — он широко улыбается, из-за чего его губы изгибаются достаточно причудливо. — Х-хорошо, — Мин неловко улыбается, стараясь спрятать бегающий взгляд, принимаясь разглядывать мыски своих кроссовок. «Даже улыбка прекрасна…» Юнги продолжал сидеть за барной стойкой, грея руки об остывающую чашку с чаем. Зеленый напиток красиво дымился, а аромат, исходящий из чашки, наполнял лёгкие и согревал изнутри. Юнги заставляет думать себя, что спокойствие ему дарит тёплый чай, а не наблюдение за суетящимся в зале парнем, которой каким-то чудесным образом успел запасть в душу выпускнику. И это не может не пугать… * * * В какой момент обычное наблюдение стало считаться сталкерством — Юнги так и не понял. Просто в один прекрасный вечер, сидя на кухне с другом и его парнем, он предложил им всем выпить, тогда и Намджун выдвинул свою «гипотезу» касательно увлечения одним парнем своего друга. И пили уже не чай или безалкогольное пиво, а соджу, которое они, то есть Намджун и Юнги, могут себе позволить. Чонгуку Намджун пить запретил, ссылаясь на его здоровый образ жизни и дальнейшую спортивную карьеру. Юнги разлил в две рюмки алкоголь, а Чонгуку налил апельсиновый сок, но добавил в него, незаметно от Кима, немного водки. Одна рюмка. Вторая. Третья. Считали потом бутылки. Три обычных и одна клубничная, а может это был и персик — никто толком и не запомнил. Напиток напрочь развязал парням языки. Чонгук даже не вникал в разговор двух пьяных друзей. Он самозабвенно целовал татуировку астры на плече своего парня, который набил её на годовщину их отношений. Намджун предложил интересную идею касательно парных тату. Чонгук должен был выбрать тату Намджуну и место, в которое он её набьет, ну и Ким соответственно так же должен был выбрать и все для Чонгука. И если татуировка парня была простая, как считал сам Чон, то татуировка, которую выбрал Намджун была с более глубоким смыслом. Татуировка в виде Луны и Солнца, которые словно обнимались. Луна будто лежала на солнце с лёгкой улыбкой на губах и ярким, любопытным взглядом, а Солнце заботливо смотрело на Луну, улыбаясь ей в ответ. «Ты стал лучиком солнца в моей жизни. Благодаря тебе я сияю, слово луна, отражающая её свет», — сказал Намджун, в момент когда Чонгук увидел эскиз будущей татуировки. — Ты правда заплакал тогда?! — слишком громко спросил Юнги. Чонгук еле оторвался от любимого плеча, от которого приятно пахло гелем для душа и одеколоном. Оставив последний поцелуй, Чонгук поднял слегка затуманенный алкоголем взгляд на парня, сидящего напротив. О чем они говорят? Чонгук не знал. Он не слушал и не слышал. Заведенный изначально разговор не выдался больно продуктивным, ну а не подколоть мальчишку за его увлечение поцелуями плеча друга Юнги попросту не мог. Но откуда это знать Чону, да и зачем? — Когда тогда? — Чонгук правда не понимает к чему вопрос и о чем его спрашивают. Он не соображает почти. Глаза слегка заплыли от алкоголя, который тот выпил то и немного. Это первый раз, когда он пробует выпивку. Приятные ощущения в теле: лёгкость, радость, эйфория. Это не то состояние, когда его нужно мучать вопросами, впутывать в разговор, смысл которого он в душе не ебет. — Тогда, когда мы пришли бить тату, помнишь? — А…а! — на Чонгука будто с вне зашло озарение, хотя так оно и было, — Конечно заплакал! Ты такие прекрасные слова мне сказал… — сказал он уже тише, вновь оттягивая ворот футболки и возвращаясь к своему прежнему занятию. Кажется был слышен треск ткани. Футболка вовсе разошлась по шву вдоль рукава. Теперь ему ничего не мешает зацеловать плечо любимого до красных отметен и синяков. — Он съест тебя, — говорит Мин и опрокидывает в себя последнюю рюмку водки. Это была последняя бутылка.На сегодня. — Не раньше, чем ты съешь того парня из бара… Джейк, да он? — Джей, — нервно исправляет друга Юнги, — И не буду я его есть! — Да ты его сталкеришь с начала каникул! — это было слишком громко, от чего даже Чонгук дернулся на коленях парня. Дальше разговор Юнги не помнил. Но помнил как еле добрался до дивана и плюхнулся на него. Но что точно он запомнил, так это момент, когда Чонгук — маленький, милый мальчик, который даже Намджуна стесняется поцеловать в щеку — яростно снимает с Кима спортивные штаны с нижним бельём. Стягивает до колен, а может и целиком. Этого Юнги не помнит. Он почти в отключке лежал на диване и наблюдал за разворачивающимся перед ним бесплатным порно. Свои шорты Чон точно с себя снял. Юнги видел голую задницу. Упругю, накаченую задницу танцора. Помнит, как Намджун насаживал своего парня на свой член. Помнит, как тот стонал в блаженстве. Помнит, как у самого Юнги разрывалась голова от стонов, непонятных звонов, хлюпанья, хныканья. Он словно проваливается в диван, под которым бескрайнее, вечно бушующее соленое море. Вновь падение на глубину. Провал. Ещё. Снова. Вновь вода затекает в уши, нос, приоткрытый рот. Горло все так жжет. Лёгкие наполняются солёной водой. Это не слезы. Более нет. Это море. Морская вода. Это она раздирает глотку ему. Это она заставляет лопаться альвеолы в лёгких. Это морская вода своей солью высушивает глаза. Это в морской воде растворяется кровь, вытекаюшая из носа. Но и эта же вода обволактвает, обнимает, приглашает в свои покои. Это она встречает его, как старого друга. Только она его ждёт. Это не сон, это не его воображение играет с ним. Это его судьба. Часть. Крупицы. Солёные крупицы острыми гранулами, кусочками, осколками впиваются в его руки, ноги, шею, живот, горло, остатки глазных яблок, большая часть которых вытекла коричнево-красным месивом. Юнги улыбается. Это не счастливая улыбка, не улыбка горечи и печали. Это безумие. Безумие в чистом своём проявлении и воплощении. Вот она вся его сущность. Разве нет? Юнги не помнит как закончилась их первая серьёзная попойка. Прошу заметить, вчера, когда они собирались у Намджуна в студии и пили безалкогольное (это важно) пиво, за попойку не считаются. Но этот вечер, который закончился для Чонгука и Намджуна сексом, для Юнги закончился вновь самокопанием. Мин готов признать, что трезвым думается намного хуже. В пьяную голову лезут много мыслей, но все они сводятся к одной фигуре. Как там говорилось в поговорке: «Все дороги ведут в Рим?» Ну вот примерно так же все мысли Юнги сводятся к Джею. К его невероятно глубоким глазам; к его кривой, но очаровательной улыбке; к его светлым волосам, которые вечно спутаные, но Мин уверен, что мягкие. Вновь тоже чувство, что тогда он почувствовал в баре. Вновь под водой. Вновь слишком тихо, а в ушах звенит из-за заливающейся в них воды. Слишком большая волна. Страшно. Темно. Холодно. Юнги пытается выплыть наверх. Он плывёт к свету, резко и со всей силы работая руками и ногами, но ничего не получается. Ещё волна. Света вновь не видно, только темнота и бесконечно поглощающая сознание бездна. Юнги уже не пытается, не старается. Он поддаётся течению этой волны. Он тонет. Медленно и мучительно задыхаясь, не переставая чувствовать бесконечное жжение в лёгкий. Хотя только его переполняло совершенно иное чувство. То был не страх, не холод, не мрак. Принятие. Жжение. Боль. Сумасшествие. Кураж. Вот оно…

* * *

Звонок. Долгий и надоедливый. Это лишь будильник. Впервые за всю свою жизнь Юнги так сильно рад будильнику. Еле как он собирает остатки себя с дивана. Встав и потянувшись, Мин опускает свой взгляд на кресло, в котором развалился Намджун. Развалившись в кресле со спущенными до колен штанами и трусами, он пускает слюни на свою футболку. Одной рукой он обнимает за талию Чонгука, а второй — сжимает его ягодицу. Чонгук сверху сидит, хотя даже лежит. Его шорты с бельём лежат в ногах Кима. Руками он крепко держится на плечи парня, уткнувшись носом в ключицы. И эта картина могла быть правда милой, если бы не все ранее увиденное Мином. Он честно не хотел разглядывать их, это не этично и не красиво с его стороны, но не заметить то, что член Намджуна все ещё был в Чонгуке, Юнги не мог. А ещё он не мог не заметить капающую сперму с задницы и члена на обивку кресла. Закатив глаза, Юнги пошёл в ванную, шлепая босыми ногами по паркету. Запутавшись в своих ногах возле выхода из гостиной и ударившись мизинцем о косяк двери, Юнги готов был обматерить все то, на чем свет стоит. Но он этого не делает, ведь не чувствует той самой неприятной резкой боли. Пустота. Он специально удаляется локтем о ручку двери в ванную, попадая точно по нерву. Должен был. Ничего. Нет этой неприятной боли, мелкими волнами раздражения которая распространяется по руке, останавливаясь в районе плеча. Он опускает завороженный взгляд на руку. Спокойно двигает вверх-вниз ею. Свободно. Непринуждённо. Благодарит. Тихо. Про себя. День обещает быть долгим, а мешки под глазами обещают посоревноваться с Марианской впадиной за первое место по глубине. Зеркало пугает как и всегда. Точнее его отражение. С крана срывается прозрачная капля, оставаясь на раковине, даже не думая скатываться к сливу. Во рту пустыня Сахара, а от «послевкусия» хочется блевать, что Мин и делает. Согнувшись в три погибели над унитазом, Юнги, сунув два пальца в рот, освобождает все содержимое желудка: вчерашние чай, чипсы, водка. Горло нещадно жжет от желчи, мелкими иглами впиваясь в глотку. Язык весь желтый, омерзительный и изо рта воняет ужасно, отвратительно. Он это знает. Проходил. Вместо прозрачной воды в унитазе желто-охристая жидкость, отвратителтно пахнущая с кусками непереваренной пищей в ней. Там и кусочки морковки, чипсов, зелёного лука и хер знает ещё чего. Юнги не смотрит. Он зажмуривает глаза и зажимает нос большим и указательным пальцами левой руки, а правой нажимает на кнопку слива. Он резко и немного болезненно разворачивается, ударяясь виском об обод унитаза, но не морщится от ощущений. Начинает привыкать. Лишь откидывает голову назад, продолжая сидеть на попе зажмурив глаза. «Надо умыться», — вторит ему внутренний голос и видимо он и поднимает плохо пахнущую тушку с холодного кафеля туалета. Держась за унитаз и раковину, Юнги еле как поднимает себя, моментально же опираясь о зеркало рукой, оставляя на нем следы от пальцев. Вот он смотрит на себя. Страшного, сонного, осуновшегося, бледного, ненужного, жалкого. Будто сама смерть сейчас смотрит на парня и смеётся над ним. Хотя сравнение его со смертью будет оскорблением для неё. Она смеётся громко, надрывно, искренне, безумно. Над его попытками жить. Попытками общаться, учиться, ходить, дышать — над всем. Смеётся над отсутствием чувств, ощущений. Жалкий! Жалкий! Жалкий!!! Синяя зубная щётка, которую давно следовало бы поменять. Мятная зубная паста, которая уже давно не жжет язык, как в первый раз когда он чистил «взрослой» пастой. Юнги искренне скучает по детской зубной пасте со вкусами клубники, яблок, малины, которые словно джем можно было есть. Сладко, вкусно, питательно. Со «взрослой» пастой не так. Первый раз были слезы боли из-за жжения. Первый раз паста даже не вспенилась, Юнги выплюнул её сразу же. Но не сейчас. Сейчас ничего. Сейчас приятный вкус мяты, приятная свежесть, а о первых ощущениях от пасты только воспоминания. Хотя и мята не ощущается так же, как прежде. Она ненасыщенная, пустая… Юнги уже дочищает рот, последний раз проходясь по зубам и прочищая язык. Во рту уже не так сухо, уже не воняет желчью и спиртом, но сам он все ещё неприятен внешне. Вода. Вода не становится спасением, хотя некую бодрость это и придаёт его телу. Мешки под глазами не уходят, как и болезненная бледность. Улыбка. Улыбка пугает. Острые, словно животные клыки; губы, обнажающие десна; серо-желтые зубы, которые уже не исправит ни одна чистка. Он — страшный. Уродливый. Пугающий. Сама судьба словно посмеялась над ним, даруя ему такую внешность, в которой нет ничего приятного и притягательного. Страх, отвращение — да. Красота, харизматичность — нет. Он мог истязать себя часами. И он это делает сейчас. Только раньше это была истерика. Выдранные волосы клочьями. Сейчас это лишь в голове. Снаружи — ничего. Если бы не стук в дверь, Юнги бы определённо продолжил бы самобичевание и саморазрушение. И не потому что он так этого хочет, нет! Не годен он больше ни на что, кроме этого. Он бы нашёл в себе тысячи новых изъянов, если бы не настойчивый стук за спиной. — Х-хен, открой пожалуйста! Я очень в туалет хочу-у! — ноет, именно ноет, за дверью Чонгук. Юнги даже шага не делает, просто разворачивается и открывает дверь. Сразу же в неё влетает мальчишка и подбегает к унитазу. Даже не удосужевшись поднять стульчак на унитазе, он приспускает боксеры и облегчается с протяжным столом удовлетворения. Юнги не смотрит, нет. Это некрасиво не этично с его стороны. Он разглядывает себя в зеркало под журчание мочи, а в последующем и звуков смыва туалета. — Ш-что ты б-будешь на завт-трак, хен? — эти глаза, смотрящие так доверчиво и по-доброму. Пальцы, на которых нет привычных колец, минут край футболки, а левой ступней он трется о правую ногу, пытаясь согреться. — Всё равно, Гуки, — Юнги пытается улыбнуться, но не делает этого в итоге, не хочет пугать ребёнка, и плевал он, что этот ребёнок с ним одногодка, — А где Джун? — В маг-газин ушёл.

* * *

Чёрные штаны, которые язык не поворачивается назвать нормальной одеждой из-за многочисленных разводов от стирального порошка и пятен кофе; замызганные кроссовки, которым лет больше, чем Мин знает цифр; белая майка, единственная белая вещь во всем гардеробе, просто Юнги невнимательный и бросил как-то в стиральную машину к белой одежде пару чёрных носков, темно-синие боксеры и чёрную футболку, оставляя в шкафу одну белую майку. Причесавшись и умывшись, Юнги определённое выглядит лучше. Возможно он мог бы в свое время стать тем самым популярным школьным парнем, за которым всегда бегают девчонки. Если бы не постоянные загоны. Ему противно на себя такого смотреть, и жалеть себя противно. Внутри пустота. Сжирающая пустота, накрывающая в день ни по разу волной безысходности и отчаяния. Юнги нашёл лекарство от этого чувства, не без помощи друга своего, разумеется. Он бежит не от пустоты, нет. Он вновь бежит от моря, которое так долго его ждёт. — Попробуй начать читать, — сказал ему Намджун как-то. Они ещё тогда учились в средней школе. Мин класса не вспомнит. Он даже не помнит где это ему сказал его друг. Наверно библиотека, подумается ему. А где ещё может зайти разговор о книгах. Книжные магазины Юнги принципиально не посещал — не любил, боялся, сторонился. — Предлагаешь мне читать Шарлотту Бронте или Достоевского? — Я не говорю о классике, — да, это был книжный. Как только Намджуну удалось его затащить туда? Непонятно, — да и классика не для всех, если честно. Хотя если вдруг втянешся, я посоветую тебе пару произведений. — Я откажусь, пожалуй, — ответил Мин. Но ответил он это на предложение о прочтении в дальнейшем классики, предложенной Намджуном. Безусловно, у его друга был вкус в выборе литературы, но он никак не совпадал со вкусом Юнги, которого тогда не было так такового. — Голодные игры? Серьёзно? — Юнги смотрит с неверием на протянутую книгу другом. Он наизусть знает все фильмы. Зачем его перечитывать? — Лучше начинать с того, в чем ты уверен. Намджун оказался прав. Да и не удивительно как-то. Сюжет Юнги знал, и походу прочтения романа-антиутопии его сознание весело подкидывало ему кадры из фильма. Вот отчётливо он представляет кадр, как Китнис стреляет в белку, а здесь уже она получает брошь с сойкой-пересмешницей. Юнги нашёл свою панацею. Нашёл способ прятаться от страхов. Какое же это прекрасное чувство. Прошло время, когда Юнги прятался. Он не прячется в книгах от чего-то известного только ему. Он там находит себя. У него это не отнять. Нельзя. Запрещено. Намджун позвонил ему минут пятнадцать назад, говоря брать с собой Гука и выходить на улицу. Погода радует сегодня. Юнги-то готов. Уже как десять минут, но не Чонгук. Вновь он торчит напротив зеркала в комнате, подводя глаза лайнером и замазывая тональным кремом мелкие прыщики. Мин знает, что этот пацан хочет выглядеть идеально для своего парня. Он это прекрасно знает, но не понимает: как можно так стараться для кого-то. Разве любовь это не тогда, когда любой изъян в человеке ты неосознанно превращаешь в особенность, в изюминку, за которую любишь ещё больше, ещё сильнее? И нет, Юнги не начитался любовных романов. О любви ему так рассказывали абсолютно все, кто его окружали только: родители, учитель литературы, Намджун на пару с Чонгуком в конце концов. Даже девочки в коридорах школы шептались. Обсуждали новые фото с фансайна их любимого айдола. «Девочки, вы только взгляните на этот миленький прыщик у него на щечке!» «И почему он так стесняется своего носа? Это ведь горбинка очень милая и даже сексуальная?!» «Господи, его руки с этими шрамиками! Это ужасно, что он пережил! Никому бы не пожелала оказаться в ситуации, когда единственный выход-резать себя!» Мин, конечно, сомневается, что это искренняя любовь. Стоит этому певцу объявить о своих отношениях, как они, то бишь фанаты, обозляться на него и возненавидят и его и его девушку. Но…они ведь счастливы, верно? Они так возносят все эти родинки, шрамы, прыщи, что это заставляет сомневаться в лживости слов других. Это ведь не любовь как фаната к артисту, да? Это влюблённость в образ, да? И даже если это влюблённость в нечто абстрактное с чёткими границами одновременно ‐ это ли не любовь? Или о опять что-то путает. — Я гот-тов! — Чон Чонгук. Солнышко. Маленькое улыбчивое, любвеобильное сольнышко. Лицо озаряет улыбка. Шея вся горит засосами. Футболка, явно позаимствованная из гардероба Кима, висит мешком на худых плечах, а узкие брюки держатся на божьем слове. Мальчишка. Он ещё такой мальчишка. — Обувь надень, мелочь, — игриво, с ухмылкой сказал Юнги. Рядом с ним, с Чонгуком, он ощущает себя старшим братом, и ебал он, что они все втроём одногодки. Юнги любит их обоих. Это дружеская, но все же ближе к братской, любовь. Хоть в чем-то Мину и повезло в жизни. — Хватит м-меня так называть, хён! — божечки! Эти надутые в лёгкой и несерьёзной обиде губы и щеки! Что же за чудо! Наверно, если бы Чонгук не был бы парнем Джуна, Юнги бы попытался ухаживать за Чоном. — Пхах, пойдём, Гуки!

* * *

Каждое утро несколько миллионов людей на нашей планете встречают с головной болью. Кто-то из-за простуды, кто-то из-за не во время разыгравшейся мигрени, кто-то из-за перенесенной операции или травмы, а кто-то из-за вечернего бухича. Это утро было отвратительным не только для Юнги, но и для Тэхена. Но если Юнги это утро встретил с похмельем, но Тэхен с отвратительной тукающей болью в висках, которая словно простреливала все тело. Это была не простуда и даже не мигрень, а драка, в которую он ввязался, пытаясь спасти девушку от насильников. Вчера его хорошенько так приложили головой о кирпичную стену, даже не один раз. С кровати его поднимает трель будильника на телефоне с разбитым экраном и кнопкой включения, которая почти никогда не срабатывает нормально, а из-за трещин на экране крайне трудно с первого раза выключить противную мелодию будильника. По хорошему ему бы стоило купить новый ещё года два назад, но все деньги уходят на квартиру и лекарства маме, здоровье которой, в последнее время, совершенно не радует. Подняться сразу с кровати для Тэхена немного (много) сложно. Это моментальная слабость во всем теле, круги перед глазами и полная темнота на протяжении половины минуты. Из-за не самых приятных ощущений это 30 секунд становятся словно бесконечными. Зевнув и почесав затылок, Ким поднял себя с кровати, чуть не упав вперёд, но во время поймал баланс. Вновь каждодневная рутина вернулась. Тэхен поднял жалюзи и открыл нараспашку окно, впуская в комнату утреннею свежесть, пение птиц и шум улицы, состоящий из скрипящих звуков колёс машин об асфальт, крики детей и их родителей, чтобы первые были осторожны. Ким не идёт умываться или хотя бы переодеть спальную одежду, а идёт к своей маме — проверять её состояние. Мама Тэхена — женщина уже в возрасте, с морщинами на лбу, руках и мимическими морщинами в районе щёк и уголков губ. Она спит, тяжело дыша и прижимая левую руку к груди. Тэхен подходит к ней осторожно, тихо, стараясь наступать так, чтобы ни одна половица не скрипнула, а мама не проснулась от посторонних звуков в комнате. Тэхен подходит и прикалывает тыльную сторону правой ладони ко лбу женщины, а левую в своей, меряя температуру. «Горячая» — шепчет под нос Тэхен, опуская руки. С болью, любовью и заботой он смотрит на свою маму, которой явно осталось недолго. — Если она проживёт ещё месяца два-это будет настоящим чудом, — сказал им врач, когда мама первый раз попала в больницу. Конкретный диагноз так и не был поставлен, а если нет диагноза - нет и четкого лечения. Хотя, говорить, что лечения нет - неверно. Лечение есть в виде горячего чая, жаропонижающих препаратов и постоянного постельного режима, а нормального, прописанного врачом лечения нет, из-за чего Тэхен готов на себе волосы рвать и самому уже начать биться головой о стену из-за безысходности. Ведь возможно его мама даже даже до конца лета не доживёт. «Блять, был бы это сраный рак — было бы проще» ругался про себя Тэхен, хотя на самом деле молиться был готов, что это не он. Он думал об этом, сидя на крыльце больницы и куря сигарету. Это была последняя, которую он скурил. Слишком много денег на них уходило, а лишних у них нет. Да и мама жаловалась на неприятный запах характерный сигаретам. — Всё будет хорошо, — шептал в тот день он ей, целуя в сухую щеку. Женщина лишь тяжело улыбнулась, сжимая руку сына в своей. — Я не сомневаюсь, — ответила женщина. Она соврала. Она знает, что долго вряд ли проживёт, но и проводить свои последние дни в больнице она не хотела. Здесь неприятно пахло лекарствами и вылизанной чистотой, а в палате, в которой она лежала, были ещё три женщины, а людей мисс Ким никогда не любила, только сына, дочь и своего мужа, любовь к которому, в свое время, помогла не упасть духом и всеми силами постараться обеспечить достойную жизнь своим детям. Куен, может быть и повезло с богатым наследником компании, но далеко не каждый богач готов связывать себя с глупым человеком, который таблицу Менделеева от таблицы умножения не отличит. Куен умная девочка, смышленая и уже давно не ребёнок. Она доказала это. И как бы далеко не находилась сейчас её дочь, мисс Ким уверена — она в порядке и живёт в достатке. А Тэхен продолжает торчать в этом районе, помогая матери. Может быть это и правильно, что сын так трепетно заботиться о больной матери. Всегда он о ком-нибудь да заботится. «Хоть раз бы о себе». — Доброе утро, дорогой, — женщина легко улыбнулась при виде своего сына. Конечно, выглядел Тэхен не очень с синяками на лице и руках, да и на всем теле, но их не видно; с мешками под глазами и осунувшимися плечами. Тэхен выглядел болезненно, но лучше чем его мама, определённо. — Привет. Ты как? — негромко спрашивает Ким, — Хочешь чего-нибудь? — Неплохо, дорогой, — и сразу же заходится в приступе кашля. Кашель влажный, она словно пытается отхаркнуть это большое количество мокроты, что находится у неё в лёгких. Кашлять ей больно, и не то что кашлять — дышать. Дышать больно. Он знает. Слышит, каждый хрип, издаваемый женщиной при вдохе. — Я заварю тебе чай хорошо, выпьешь? Она не отвечает словами, лишь судорожно кивает в согласии и, кашляя последний раз, откидывается назад на подушки и закрывает глаза. Глаза болят. Двигать ими невозможно.

* * *

— Серьёзно, Достоевский? — с неприкрыьой насмешкой спрашивает Намджун, увидев книгу известного классика в руках своего друга, — Вижу у тебя читательский вкус налаживается, — вновь усмехнулся Ким, на что Юнги лишь вымучено смотрит на своего друга, который хоть и иногда, но любит стебать своего бро. — Что не так то? Такая же книга как и все… — Мин на секунду замялся, пытаясь верно подобрать слова для объяснения своей тяги к покупке данной книги. Классику он никогда не любил. Всё-же современное фэнтези ему больше по душе, но сейчас, смотря на книгу как своих руках, он ассоциирует это с тем, как стоять на месте, глупо пялясь на зелёный свет светофора на другой стороне улицы пока все переходят дорогу. А ты стоишь как дурак и не понятно, то ли просто задумался или замечтался, или же по-настоящему засомневался нужно ли тебе эту улицу переходить. Может есть другой, более короткий путь, а может тебе вообще в другую сторону нужно идти. И ты все стоишь и стоишь, то ли в ожидании следующего зелёного света, то ли в ожидании озарения, которое подскажет стоит ли переходить улицу, нужно ли это, — Временем проверена, так сказать. — Помниться мне, что тебе было лень даже краткое содержание читать, — вновь усмешка. Добрая, далеко не злорадная. Дружеская. — Ты бы за парнем своим следил, — теперь очередь усмехаться Юнги. Потому что им обоим известно, что Чонгук страдает хроническим топографическим кретинизмом. И это появлялось и проявляется почти всегда. Даже вспомнить случай в ресторане, когда Чон «перепутал» заказы двух гостей. Это было далеко не волнение и даже не короткая память. Он просто забыл куда нужно отдать заказы. Хотя, конечно, Мин безмолвно благодарен этому растяпе. Юнги Джея встретил, — А то вдруг потеряется по пути пути отделу с комиксами и нам его по всему тц искать, — слова на Намджуна действуют так же быстро, как и стартовый выстрел из пистолета для бегунов на соренованиях. Юнги лишь закатывает глаза с лёгкой улыбкой на губах, лишний раз думая об отношениях этих двоих. Существует ли такое понятие, как «влюбиться в любовь». Юнги не хотел бы любить. Юнги точно не хотел бы быть любимым кем-то, слишком ответственность большая. Юнги хотел бы любить любовь других. И он любит, правда любит любовь этих двоих. Она чистая, добрая, немного наивная, но точно искренняя. Идеальная. Глянув на книгу в своих руках, вновь прочитывая автора и название, Юнги прижимает её к своей груди, решаясь взять. Плюсь она по скидке, грех не купить. Парень решает ещё раз обойти стеллаж с классической зарубежной литературой, мельком пробегаясь по авторам глазами. Есть некоторые знакомые ранее фамилии: Бронте, Оруэл, Уайльд, Ремарк, Гоголь. Он останавливается на Оруэлле, ища «Скотный двор». Слышал, что книга эта достойна внимания. Но единственное, что цепляет взгляд, так это «1984» в огромном количестве. — Извините, — голос знакомый. Низкий, слегка хрипловатый, но такой родной, — Вы не могли бы посоветовать, что можно прочесть из…классики, — парень запинается, в третий раз встречая знакомое лицо, которое стало родным. Только волосы теперь отбелены и с кожей сливаются, но это так красиво. Кай из сказки про «Снежную королеву» сейчас стоит перед ним, воочию позволяя лицезреть себя и любоваться. Да, им нужно любоваться. Джей будет. Он обязан.