Allegretto, Allegro, Vivace

Есть несколько вещей, которые Найроби знает о Берлине. Первое, он жестокий мудак. Второе, он может быть чрезвычайно очаровательным и верным. Третье, его настоящее имя Андрес де Фонойоса. Четвертое, он грязный бабник. Пятое, он совершенно безоговорочно сумасшедший, что делает его абсолютно непредсказуемым. Когда Профессор рассказывает им о Рио, она ожидает, что Берлин обвинит Токио (не без оснований), скажет, что не заинтересован в помощи и уедет обратно в Италию, где жил после ограбления, несмотря на бесконечные уверения Профессора о том, что это самая глупая идея в истории. Происходит то, чего Найроби точно не ожидала. Берлин лениво ухмыляется, растягиваясь на стуле. — Профессор, — говорит он, — теперь мы сопротивление? Этой ночью Найроби впервые слышит о Банке Испании, плане Берлина. «Черт», — думает Найроби, когда впервые видит монастырь. Она не удивляется, когда Берлин разводит руками, улыбаясь, и говорит: — Добро пожаловать. «Конечно мы будем жить в монастыре, среди украденных произведений искусства, книг и роскошных штучек», — думает Найроби. Часовня превращается в класс, и к их команде присоединяются три новых человека — Марсель, Богота и Палермо. Первые двое спокойно сидят на заднем ряду. Палермо, напротив, прогуливается по комнате как Джон Траволта. Он ниже, чем Найроби, у него злая улыбка и сколотый зуб, и он выглядит так, будто у него проблемы. — Дамы и господа, — начинает он с сильным аргентинским акцентом, — я очень рад видеть вас. — Compañeros*, — говорит Берлин, — позвольте мне официально представить вам Палермо, нашего инженера, соавтора этого плана. «О черт», — думает Найроби. Они поворачиваются друг к другу и одинаково ухмыляются. «Оооо черт». Урок окончен, и он был очень странным. Профессор рассказывал меньше, чем Берлин и Палермо, которые говорили как один человек. Когда Берлин замолкал, чтобы перевести дыхание, вмешивался Палермо, продолжая мысль. И наоборот. Берлин дарит им одну из своих полуулыбок, когда он проходит по коридору. — Я проведу вам экскурсию. Палермо и Профессор — единственные, кто остается в классе, так как остальные идут по монастырю с Берлином, который рассказывает им о сделке, которую он заключил с монахами, о песнопениях, которые они наверняка услышат, о красоте этого места. Найроби не любит вычурность, но она должна признать, что эти старые каменные стены впечатляют. Когда все заканчивается, они идут распаковывать вещи в своих комнатах, пока Берлин и Мурильо (Лиссабон, точнее) уходят на кухню готовить ужин. Вечером их ждет потрясающая фиеста*, стол наполнен разной вкусной едой и напитками. Они разговаривают и шутят, представляя себе будущее ограбление. Палермо последний присоединяется к ним. На улице уже темно, и он переоделся в белую рубашку с расстегнутым воротом. Он стоит в дверях с бутылкой пива, которую только достал из холодильника. — Дело сделано? — спрашивает он, наклоняя голову, и профессор кивает, глядя на него с беспокойством. Найроби отмечает, что он нервничает. — Отлично, — тянет Палермо, и настроение за столом сразу меняется. Все смотрят, как он подходит к Берлину и наклоняется прямо к нему, нарушая личное пространство. Слишком близко для любого, кому дороги его конечности. — Был ли я хорош в классе? — спрашивает он театральным шепотом. Найроби даже не знает его, но ей уже жаль бедного идиота. Однако Берлин только смотрит на него, поднимая одну совершенно острую бровь. Для любого нормального человека, это стало бы сигналом для скорейшей эвакуации. Найроби напряглась, заметив, что и остальные тоже, в то время как Палермо залез на колени к Берлину, обхватив руками его шею. Найроби могла представить, как Берлин хватает его за горло и ломает его спину об стол. Вместо этого происходит следующее: Палермо щелкает языком и начинает прижиматься непристойными поцелуями к шее Берлина, пока мужчина сидит тихо и спокойно, глядя на Палермо из-под темных ресниц. За столом абсолютная тишина, и все буквально не дышат до момента, когда Палермо снова начинает говорить. — Я слышал, — мурлычет он, и проводит зубами по горлу Берлина, — что первое правило больше не действительно. — Пожалуйста, нет, — слышит Найроби голос Профессора где-то слева, и она не понимает, что это значит. Но потом понимает, потому что лицо Берлина полностью меняется, он расплывается в улыбке, хватает Палермо за волосы и целует его прямо в губы. И боже, как много языка. Когда его руки спускаются к заднице Палермо, оцепенение спадает, и происходит сразу несколько вещей. «Берлин, нет», — строго говорит Профессор, как если бы он был неуправляемым псом; Хельсинки отворачивается, яростно краснея; Денвер просто орет «Какого хрена?!»; Стокгольм открывает рот; Лиссабон фыркает, закатывая глаза; Токио изображает звуки отвращения; Богота смеется, откидываясь на стул; Марсель прячет своего хорька Софию под куртку, вероятно пытаясь уберечь ее от происходящего разврата, а Найроби думает, что это горячо. Типа, это просто очень горячо. Наконец они отрываются друг от друга, и Палермо смотрит на них через плечо, облизывая губы. Берлин усмехается, его руки все еще на заднице Палермо. — Compañeros, — самодовольно говорит он. — Позвольте мне представить вам еще раз Палермо, нашего инженера, соавтора этого плана. Моего парня.