Одинаковые

Кэролайн нравится эта бешеная сила внутри, что буквально раздирает тело, разъедает душу. Кажется, взмахнёшь пальцами и огромный мир в своей безграничности весь твой, ладонями обхватить можно. Она чувствует себя уверенной, значимой, теперь, когда умерла. Когда мертвенно бледная кожа холодная, когда языком ощутить можно острые клыки. Что-то хищное поднимается из глубин её самой, о которых она и не подозревала, только Кэролайн этого неведомого не боится, а подчиняет себе. (Я ведь не хочу больше быть прежней, той, что не контролировала ничего в своей пустой жизни). Клаус – самое сильное существо на земле. По крайней мере, именно таким он себя ощущает. Лёгкая усмешка, пару неторопливых шагов с грацией дикого леопарда, и враги падают замертво. (Какие же вы все жалкие и предсказуемые). Он любит смотреть, как они гибнут, как последний огонёк жизни пропадает из потухающего взгляда. Клаус не только кровью питается, но и их энергией, до дна выпивая. Ещё одна жертва под ногами – ещё один кирпич в стену его могущества. То неизведанное и титаническое, что у него внутри – оно не пугает, не сжимает крохотное едва бьющееся сердце, а, напротив, согревает. Клаус – одна сплошная уверенность, потому что прекрасно знает, что так будет всегда. Они одинаковые. Кэролайн наслаждается тем, что вечно сможет быть молодой и прекрасной. (Теперь мне нравится та, кого я вижу в зеркале). Её кожа не покроется морщинами, скулы не впадут уродливо, золотящиеся на солнце локоны не поседеют, тонкий стан не отяжелеет. Кэролайн будет вечно семнадцать, а в душе – столетия. Неотразимая и мудрая. (Не так уж и плохо для девушки, которой свернули шею). Клаус идёт по жизни с лёгкой скукой, не ощущая ни малейшей потребности бороться за существование, как делают это жалкие людишки. В один момент к нему приходит мысль, что это не так уж и здорово, ведь ему не ощутить никогда счастья проснуться и увидеть новый день. Однако это сполна компенсируется преимушествами бессмертия, одно из которых – он всегда сможет идти вперёд, всегда будет неубиваемым, а значит, самым сильным, из чего исходит то, что эта горячая энергия внутри будет крепнуть до бесконечности. (Колибри может быть счастливой от возможности жить слишком недолго). Осознание собственного величия опьяняет. Он встречает Кэролайн Форбс, такую светлую и наивную солнечную девушку в этой деревне с дурацким названием Мистик-Фоллз, бесящей его с первого же дня пребывания здесь. Клаус когда-нибудь обязательно сожжёт этот чёртов город дотла. Люди здесь убогие. И не только люди. Чего только стоит эта кучка вампиров, оборотней и ведьм, которые горой стоят друг за друга, а их главное хобби – самопожертавование. Клаус мысленно их всех называет клубом неудавшихся самоубийц. Подружка Тайлера Локвуда от них всех отличается. Такая же нелепо-сострадательная, пожалуй, немного дурочка, но с потенциалом, который Клаус ловит в её облике при первом же взгляде не неё. Она сильнее их всех вместе взятых. А всё почему? Потому что ей нравится быть вампиром. И Клаус сразу же чувствует, что... Они одинаковые. Он давно такого не ощущал. Она его зацепила. А Клаус никогда не врёт самому себе. И то, что он её желает – для него аксиома с первых же секунд. Не потому что она красива, под ним извивались и просили ещё и ещё самые неотразимые женщины мира, с которыми через пару веков стало чудовищно скучно, ведь они на вкус не отличаются, кровь у них одинаковая с нотками железа, а ещё получить он может любую из них. Кэролайн на фоне них, быть может, и серая мышка с виду. Да только вот ни в одной из них подобной силы не было. Поначалу Клаусу казалась такой Катерина. Да только вот Катерина умерла, как и все они, а, переродившись в Кэтрин, стала жуткой трусихой. Она до безумия боится самого Клауса, а ему от этого скучно. (Боже, да сколько можно бегать, лучше проживи один день нормально, чем унижаться и ползать на коленях вечность). Кэролайн же совсем его не боится. Она, кажется, вообще ничего не боится. Он готов мир сложить к её ногам. Огромный-огромный мир. Надеть на голову корону из чистейшего золота, подарить прозрачные хрустальные дворцы и достать с неба искрящиеся алмазные звёзды. (Потому что оно всё подойдёт к твоим небесного цвета глазам, Кэрри, которыми ты с тайным желанием обладать этим миром смотришь на меня). И он может, потому что могущество его растёт с каждым днём. Да только эта молодая вампирша – совсем глупышка. Думает, что её место здесь, во второсортном городишке, с детьми-друзьями, провинциальным парнем и рутиной изо дня в день. Что ж, пускай пока сидит безвылазно в этом захолустье, считая, что исполняет великое предназначение. Ничего, она ещё придёт к нему и он сделает её своей королевой. Потому что у них вечность впереди. Они одинаковые. Вкус крови будоражит. Кэролайн не хочет самой себе признаваться, но нет в мире ничего прекраснее чем тёплая жидкость из бьющейся артерии. Лучше оргазма, лучше героина. Это так неправильно и противоестественно, а она достаточно сильна, чтобы полностью контролировать себя. Поэтому Клаус однажды говорит, что она совсем не умеет наслаждаться жизнью. (Так давай, покажи мне, как это, Клаус). Он убивает без всяких зазрений совести. Ведь это естественно для вампира. Хищник ест животных, что слабее его. Почему же тогда вампиру нельзя? Это самое правильное, что вообще может быть. Банальная пищевая цепочка в природе. Правда, он не только хищник, но ещё и человек. А человек внутри него, кажется, маньяк. Но, следуя той же логике, маньяк, который не убивает – это было бы более чем противоестественно. Они одинаковые. Поэтому Кэролайн убивает двенадцать ведьм. И ей впервые настолько жутко. Она смотрит в глаза величайшего чудовища на свете, как ей думалось, а видит в них собственное отражение. (Пожалуйста, сделай что-нибудь, мне страшно). Клаус усмехается. Он бы, наверное, сейчас лучше прижал к себе эту напуганную девочку, да только он знает, что она сильная, справится. (Прости, но я бездушное чудовище, я не стану тебе помогать, ты должна пройти тот же путь принятия, что и я). Справится, ведь... Они одинаковые. Она находит его дрожащего, с диким ужасом в глазах, смотрящего на неё снизу вверх. Уязвимого? В его взгляде сейчас, кажется, тысяча лет бесконечного страха его нескончаемых жертв. И есть что-то жуткое в образе того, кто считал себя королём мира, а теперь съёжился на полу в агонии настоящей человеческой слабости. Кто бы мог подумать, что Никлаус Майклсон может чего-то бояться! Кэролайн казалось, что он непоколебим. Но она явственно видит, что он дрожит. Видит капли пота, выступившие у него на лбу. Почему он позвал на помощь именно её? Блажь какая! Ей плевать. Пускай сдохнет эта тварь, превратившая их жизни в ад. (Проклятие, ты мог умереть! Что бы тогда осталось? Не вздумай убивать всех нас своей смертью и ты сам... Не вздумай умирать, Клаус). Она с остервенением пытается вынуть из его груди остатки кола из белого дуба, воткнутого в холодную плоть Сайлосом. Намеренно причиняет боль, отчаянно показывает, что может быть стервой. Ей всё равно, что кол прошёл в сантиметре от сердца, она готова злорадствовать. Ей и самой отчаянно хотелось бы вогнать в него смертельное оружие. (Чтобы только не видеть пронзительного взгляда этих серых глаз, от которого внутри всё переворачивается). Клаусу больно так, что ему кажется, будто он сейчас умрёт, просто разорвётся на сотни маленьких кусочков. У него ощущение, что Кэролайн – его единственное спасение. Он выкрикивает свои угрозы, потому что по-другому не умеет, но взгляд его умоляет о помощи. Он слишком горд, чтобы просить. И она видит, что он никогда, даже перед лицом смерти, не станет человеком. – Мне тебя жалко! – Не отворачивайся от меня! Они кричат друг на друга так, что сейчас всё стекло в доме полопается и небеса, наверное, упадут им на головы. И Кэролайн вдруг понимает: она не орала бы сейчас, срывая голос до хрипа, если бы ей было абсолютно всё равно. Она кричит, чтобы он услышал. И с каких это пор ей важно, чтобы он слышал? И в тот момент, когда она это полностью осознаёт, невидимая сила вырывается из её подсознания, руша стену между ними. Клаус вдруг ощущает, что боль проходит. Сайлос исчез из его головы, больше не заполняет больной рассудок. Есть только широко распахнутые глаза Кэролайн напротив, его в них отражение, её холодная ладонь, которую он непроизвольно сжимает. И, кажется, именно в этот момент Кэролайн с ним соглашается. Они одинаковые. Она вихрем врывается в его гостиную и кричит, что ей нужно платье. (Ты такая дура, Кэр, не могла найти оправдание получше, чтобы прийти к нему? Ещё вчера он убивал твоих любимых, так признай уже, что есть более веская причина быть сейчас здесь, чем дурацкое платье). Она позволяет ему видеть ту самую Кэролайн, мисс Мистик-Фоллз, маленькую глупышку, яркую, импульсивную, ту, для которой главной проблемой было не как спасти жизни близких людей, а в чём пойти на выпускной. И он искренне улыбается, демонстрируя ямочки на щеках. Он хочет улыбаться искренне впервые за столетия. В них всё же осталось что-то от тех, кем они были раньше. И в какие-то моменты они хватаются за это. Кэролайн стоит перед огромным зеркалом в доме Майклсонов. В этом платье она действительно обворожительна, настоящая принцесса из сказки. Ей идёт белый. Она похожа на невесту. Клаус тихо подходит сзади и осторожно кладёт ладонь ей на плечо, перехватывая, её взгляд в отражении, склоняясь близко-близко к белой шее, опаляя неожиданно горячим дыханием. Что если они были бы людьми? Он никогда не думал об этом. Но ведь было бы проще. Между ними не стояло бы столько преград. Возможно, Кэролайн позволила бы себе признать, что чувствует к нему. Возможно, его бы ничего не держало и сейчас в этом платье она была бы действительно невестой. Его. Но, будь Клаус человеком, он бы не смог предложить ей весь мир. А на меньшее он не согласен. Только в этой зеркальной поверхности они будут стоять вот так вот близко. А в жизни их разделяет огромная пропасть, которую, наверное, ни один не преодолеет, ведь они не готовы пожертвовать всем. Будут и другие белые платья, окроплённые кровью тысяч жертв. Будут неудавшиеся мужья и погибшие мужья. Будет бесконечность страданий. И, возможно, лжи самой себе. Правда лишь одно – то, что ей не забыть Его. Сайлос является в образе тех, кого мы хотим видеть. Он вырывает самые потаённые желания из глубин подсознания. Кэролайн видит Клауса. Видит, пока древний дух не вонзает кол ей в грудь, пока не понимает, что Клауса здесь нет. А лучше бы был. Почему-то ей кажется, что он спас бы её от этого ужаса. Кэролайн впервые не хочется быть сильной самой. Он –её слабость. А она – его. И он приходит в тот момент, когда её опять нужно спасать. Сносит голову той мерзкой ведьме, а после совершает самый благородный поступок, которого она точно от него не ждала, – позволяет Тайлеру вернуться. Кэролайн счастлива. Только вот что-то не то. Он уводит её со стадиона и по пустынной дороге они идут к её дому. Идут молча, совсем близко, едва не задевая друг друга ладонями. Ей ещё никогда этот путь не казался таким коротким. Почему-то ей хочется идти с ним дальше. Быть может, до края света её бы устроило. Глаза в глаза. Они замирают на её крыльце. И Кэролайн ждёт чего-то. Почему она отправила ему приглашение на выпускной? Нет, не так. С какого момента всё пошло не так? (Кажется, я больше тебя не ненавижу). Клаус видит, что взгляд её изменился. Больше нет барьера. И у него почему-то защемляет в груди. Было проще, когда она бесконечно бежала от него. Потому что сейчас он впервые в жизни не знает что делать. И мост между ними такой хрупкий... Клаус совсем неуверенно подаётся вперёд. Мягких губ её едва-едва касается. Ощущает аромат лёгких цветочных духов и тёплой ночи. А Кэролайн смотрит на него, не отшатывается. Замирает в предвкушении. И ему вдруг хочется сбежать, потому что ещё немного и... А что будет? Он понятия не имеет. Просто его вдруг пугают собственные чувства. У него не должно быть слабостей. (Отпусти меня, Кэрри). И он уходит. Пропадает во тьме ночи в очередной раз. А она палцем по губам скользит задумчиво, ощущая неожиданное сожаление. (Может, в следующий раз ты останешься?) Они чувствуют одно и то же. Он возвращается тогда, когда в её жизни всё наконец-то встало на свои места. Вот так всегда! Ей гнать его прочь хочется, только бы не будоражил то самое, внутри спрятанное глубоко-глубоко, от самой себя, в том числе. Она и сама не понимает, недовольна ли появлению Клауса в лесу возле поместья Сальваторе, в тот момент, когда Кэтрин умирает в доме или же... Рада настолько, что сама в ужасе от этого? Он ухмыляется так по-клаусовски. Бесит до побелевших костяшек сжатых кулачков. Потому что у неё неожиданно дыхание спирает от закинутого в самые глубины памяти взгляда и улыбки с ямочками на щеках. Ей хочется, чтобы он исчез, потому что рядом с ним она теряет контроль, что всегда был её главной чертой. Рядом с ним она опять так глупая наивная Кэролайн, у которой жизнь из пальцев ускользает, а её саму в разные стороны мотает всеми возможными ветрами. Давно забытый ветер в голове возвращается и треплет непослушные локоны. Клаус будто бы насквозь её читает. Вечно в его образе столько уверенности. Может показаться, что он наперёд знает прошлое и будущее. – Я уйду. И никогда не вернусь. Ты будешь свободна. Она верит, что он действительно уйдёт. Она позволяет себе поддаться своим желаниям только потому что теперь знает, что больше его не увидит. (Только вот Кэролайн уже, кажется, не особенно хочет, чтобы он уходил). Она целует безумно, безудержно, выплёскивая то, что скрывала в глубине всё это время. А в его глазах безумие, то самое, которое в её сдавшемся сердце. Она смеётся, запрокидывая голову, ведь всё так предельно просто: чистое небо, безмолвные деревья и шершавые тёплые губы первородного гибрида, которого она всегда считала вселенским злом и которого сейчас желает больше всего на свете. Потому что хватит скрывать. Он прижимает её к стволу, царапающему кожу, на шее оставляет красные отметины, позволяет острым ногтям спину ему исцарапывать. Это не нежность, это страсть. Это так далеко от любви. И, чёрт возьми, как они оба давно этого хотели. Одежда летит по сторонам, широкие кроны деревьев укрывают их от всего мира. Обнажённые тела, обнажённые души. Его сильные руки скользят по её талии, вызывая сумасшедшую дрожь, подхватывают под ягодицы. Током через всё тело проходит желание. Кэролайн до крови кусает его губы. Ей кажется, что если он сейчас же не поимеет её жёстко у этого дерева, её внутри разорвёт. – Клаус, пожалуйста... – исступлённо шепчет она. Никаких прелюдий – грубые несдержанные толчки. Он врывается в неё безжалостно, на всю длину, так, чтобы она кричала, чтобы ощутила всю силу столько времени сдерживаемой страсти. В этот момент ему кажется, что за множество веков жизни он ни разу не чувствовал. Ей больно от этого стремительного движения, но она хочет его ещё ближе, бесконечно ближе. Сама двигается бёдрами навстречу ему, хрипит раз за разом его имя, мешая с хаотичными криками. Кэролайн, не отрываясь, смотрит ему в глаза, пока он двигается в ней. Во взгляде её эмоций миллион, будто всё, что она когда-либо ощущала теперь слилось воедино. Зрачки расширяются до объёмов вселенной, кто бы знал, что друг в друге можно утонуть. Всё это неправильно. Но неправильно и то, что они вообще ходят по земле. Они умерли. И не два пылающих сердцами человека сейчас сливаются в единое целое, а два холодных мертвеца. Какие могут быть запреты для мёртвых? – Куда ты? Он одевается, не говоря ни слова, пока она в эйфории стоит у того же дерева, дыша тяжело-тяжело, больше даже не от физических ощущений, а от переполняющих неопределённых эмоций. – Я же пообещал. Он действительно уходит из её жизни, а ей кричать хочется. Она остаётся одна. И теперь ей не хватает тепла его тела, той самой улыбки и насквозь пронзающих её слов. Тайлер, узнав обо всём, ненавидит её. Остальные не понимают. А Кэролайн пытается жить как раньше. Да только вот что-то в ней перевернулось. Всё уже не вернётся в прежнюю колею. Они все ничего не знают. И не узнают. А Кэролайн всё больше одинока. Кажется, Клаус – последняя стадия её обращения. Это он говорил про вечное одиночество вампира. И теперь она, наконец, понимает, что это такое. Она потом жалела ни раз, что не поехала с ним. Все её обязательства здесь были надуманными, ненастоящими. Она просто испугалась. Клаус ошибся когда-то. Она не девушка, которая ничего не боится. Возможно, станет ей через пару столетий, но пока что никак не выходит. Она всего лишь одинокая потерянная девочка, которая поёт на похоронах своей мамы. Она лишь та, кто, не сумев справиться с горем, отключает чувства и становится чудовищем. Где-то в глубине теперь безразличной ко всему души проскальзывает яркая вспышка далёкого образа – Клаус был бы разочарован. Только вот Клаус далеко, ничего не знает и не придёт ей на помощь. В конце концов, она сама так решила, заявив, что она не принцесса, которую нужно спасать. Только вот Кэролайн сейчас нужно спасать больше, чем кого-либо. Его восхищала сила и свет в ней. А теперь она монстр, ничем от него не отличающийся. Елена, отключив чувства, всё же оставалась отчасти собой, не убивая ради того, чтобы убивать. В Кэролайн же бунт поднимают все самые мрачные стороны. Без чувств ты не становишься другим, просто убираешь сдерживающие факторы и делаешь то, что подсознательно всегда хотел. Ей нравится, как жертвы корчатся у её ног. (Кто бы мог подумать, ангелочек Кэр). Они одинаковые. – Привет, дорогуша. Голос в трубке. Не Стефана. Она узнает этот голос даже если пройдёт сотня веков. Джози начинает громко плакать. – Возьми её на ручки, – мягко говорит Клаус. Боже, это так смешно. Кто бы мог ожидать между ними беседу молодых родителей. Кэролайн, как всегда, неприступна и злится на него. Злится уже давно не потому что ненавидит, а потому что ненавидит в себе те чувства, которые просыпаются в ней, стоит только услышать этот голос. В его тембре ей слышится безопасность. Она, как всегда, любит другого. Одного, второго, третьего. Это уже закономерность. Только вот мужчины всей жизни Кэролайн Форбс меняются, а голос Клауса всё ещё успокаивает её, заставляет поверить, что всё будет хорошо. Он же, там далеко, в Новом Орлеане, сам того не ожидая, соглашается помочь кретину-Стефану, рискуя своим маленьким королевством. Просто чтобы знать, как она в этот момент облегчённо улыбнётся за тысячи километров от него. Клаус уже давно смирился с тем, что никогда не откажет ей. И с тем, что она – его слабость. У них разговор по душам, как у старых друзей. А в груди спирает что-то давнее, запрятанное в самую глубину. Она всё упорно повторяет, что дети не её. (Да какая тебе разница, что он думает, идиотка?) А Клаус говорит-говорит. – Не грех любить то, что ты не можешь объяснить, – приносит он. Наверное, в этот момент последняя преграда в уставшем сердце Кэролайн рушится. И она неслышно плачет, прижимая к груди младенца. Ей больше не хочется ничего отрицать. Клаус человек. Не превородный гибрид, не монстр, не убийца. В первую очередь, он человек. Точно такой же как она. – Ты любишь её? – спрашивает Клаус чуть позже у Стефана. – Это из-за неё в тебя вонзился клинок охотницы? Ответ отрицательный. Всё это не Кэролайн, а Деймон. Всегда будет Деймон. И Клаусу хочется зарычать на этого придурка, для которого самая прекрасная женщина на земле не стоит на первом месте. И Клаус говорит ему, что он должен её отпустить. Потому что, даже если Кэролайн никогда не принадлежала ему, он считает своим долгом защитить её счастье. Он не только вампир, но и оборотень. А волчье сердце, как известно, преданно вечность и ничего не забывает. У них с Кэролайн особая связь, которую не разрушит время и расстояние. Спустя три года последовательность Кэролайн летит к чертям. Она сама сказала Клаусу, что не хочет его видеть. А теперь, опасность нависает над ней и над двумя её детьми – самым дорогим, что у неё есть, ей страшно так, как никогда не было. И в этот момент она бежит к нему. Потому что, если честно, никогда и не с кем она не чувствовала себя в большей безопасности, чем с тысячилетним чудовищем. Когда Клауса на месте не обнаруживается, у Кэролайн ощущение, что земля вот-вот уйдёт из-под ног. Она теперь не знает, где искать безопасность. Кэролайн должна быть сильной, но она очень-очень боится. Зато не боится Клаус. Наконец-то не боится. И когда они встречаются снова через много лет, когда кончиками пальцев она может коснуться его щеки, вновь смотрит в глаза пронзительно-пронзительно, он без всякого страха готов погибнуть. Но Кэролайн не хочет терять его опять. Она перестала бороться. Только она знает, что он не отступится. Потому что... Они одинаковые. Сколько ещё раз ему понадобится умереть, чтобы вечная пытка закончилась? – Я никогда тебя не забуду, Клаус. (Я люблю тебя). Кэролайн говорит, смотря прямо ему в глаза. Пытка никогда не закончится. Но и она будет с ним вечность. Клаус возвращается через много лет. Она сидит вечером одна у стойки в пустынном баре и медленно отпивает Мартини, пачкая край бокала алой помадой. Сегодня к ней никто не придёт, как и завтра, и послезавтра. Дети выросли, смертные друзья ушли в небытие, став с ней параллельными прямыми. Одиночество вечного вампира только-только начинается. Вокруг умирают от течения времени те, кто ей дорог, а она научилась не чувствовать боль. Алкоголь совсем не пьянит. Ей пришлось бы выпить очень много, чтобы ощутить хотя бы лёгкое головокружение. Кто-то тихо подходит сзади и садится рядом. – Что такая обворожительная женщина делает здесь одна? Кажется, на её лице не выражается ни капли удивления, когда она видит его. – Странно, – небрежно замечает она, делая ещё один глоток, – все думали, ты умер. – Как будто мне это когда-то мешало. Ты бы знала, Кэрри... Как же я устал умирать. А она устала жить, потому что вечность – это оказалось очень долго. Но они оба никуда не денутся. Она зовёт бармена и заказывает ещё один Мартини. Тишина бара разрезается звуком чокающегося стекла. – За смерть, – с усмешкой произносит она. Можно было бы выпить за надежду, за любовь, за свет, но для этого слишком поздно. Она уже перешла ту границу в вечном пути, после которой ты больше не веришь и забываешь о том, что когда-то был человеком. – Она умерла. Он о Хоуп Майклсон, которая выросла прекрасной мудрой женщиной и прожила достойную жизнь. У неё был единственный изъян (или благословение – это как посмотреть): смертность. Страшно вернуться с того света, чтобы узнать, что ты пережил собственного ребёнка, ради которого некогда отдал жизнь. – Я знаю, Клаус, я всё знаю. (Добро пожаловать в мир одиночества и бессмысленности, где тебе нету ради кого бороться. Снова). – Нет никакого покоя. По крайней мере, я не видел его там. – Может, именно поэтому ты снова здесь? Она накрывает его руку, лежащую на стойке, своей. На неизменно юном лице мудрость вековой жизни. – Останься рядом. Он не говорит красивых слов, не выдаёт громких признаний. Но делает куда больше: предлагает разделить вечность. И она обречённо улыбается. Они одинаковые. И они оба прокляты. Потому что никогда не умрут, будут до бесконечности встречаться и расходиться, бороться и сдаваться. Наверное, в этом и заключается смысл жизни. Но у них-то жизни нет, ведь жизнь подразумевает и наличие смерти. Они оба уже давно умерли. А теперь идут по пути в бесконечное никуда, такие разные, такие одинаковые, обречённые, не прощённые этим миром, но, возможно, прощённые друг другом.