В плейлисте

      В понедельник в плейлисте Леона «вновь засыпаю до жути пустым».       На часах четыре тридцать две утра. Грей находит его на лестничной клетке сидящего на ступеньках около двери квартиры в одних только майке и пижамных штанах с блокнотом и чашкой кофе в руках, смотрящего во двор через небольшое окошко в стене и в никуда одновременно.       Грей видит, как Леон дрожит. Трясется. И непонятно: то ли от холода, то ли от собственных мыслей.       Вздыхает тяжело и садится рядом. Кладет руку на плечо и обнимает слабо, неуверенно. Будто бы боится, что от малейшего неверного движения Бастия, блять, разрыдаться может. А он может — уж Грей-то знает.       Леон, кажется, даже внимания на это не обращает. Только сильнее сжимает в руках чашку с уже остывшим кофе и продолжает пялиться этим своим невидящим взглядом в ебаное окно — хоть досками его забить, чтобы Леона так не тянуло выглядывать в блядский двор ночью вместо того, чтобы спать.       А отоспаться ему не помешает — это Грей тоже знает.       Грей шепчет тихо, будто бы боится, что от его голоса Бастия сорвется с места и выбросится в то самое окошко, если пролезет конечно:       — Давно сидишь тут?       А он может — это тоже для Фуллбастера тоже не секрет.       На вопрос Леон не отвечает. В своем стиле, как всегда. Брюнет бы уже привыкнуть должен, но все равно невольно раздражается. Сидит рядом, начиная хмуриться неосознанно и думает уже хоть перед лицом парня рукой замахать, типа, эй, прием, земля вызывает Леона. Думает на ухо заорать, чтобы тот на Грея внимание обратил, но потом вспоминает: да нет, Бастия же худющий, что модели позавидуют. Не дай бог и правда в блядское окно пролезет.       Сидит рядом и продолжает молчать.       Леон смотрит во двор и в никуда одновременно, а Грей — на его отрешенное выражение лица. Словно, ебать, у Бастии умер кто-то. Возможно, даже он сам.       Хотя нет, вряд ли. То, что мертво, умереть, блять, не может — или как там?       Фуллбастер снова вздыхает со вселенским обречением и с безнадегой качает головой.       И вот тут-то Леон говорит наконец-то:       — Кажется, нам нужно расстаться.       Первая фраза за этот день — и Фуллбастер уже нервно посмеивается. Фыркает, будто бы Бастия только что глупость несуразную сказал. Нет, не будто бы, и правда глупость.       Сошлись всего месяц назад и уже расстаться? Бьешь рекорды Леон, бьешь рекорды. В прошлый раз подольше продержался.       — Что за бред? — цыкает Грей, притягивает блондина к себе и целует в светлую макушку. Тепло, с любовью, надеясь прогнать нелепые мысли. Знает же, что стоит им разбежаться по разным квартирам — Бастия уже через неделю названивать начинает. Рыдает в трубку и говорит, мол, не может так больше.       Говорит, мол, без Грея еще хуже чем с ним.       Спасибо, блять, за комплимент, Леон.       «Спасибо» и Грей идет за ключами от машины, чтобы забрать своего парня непонятно из какой дыры, вернуть в родную квартиру, замотать в теплое одеяло, вручить чашку горячего чая и усадить себе на колени. Тогда Бастию попускает. На месяц, на два... на день, на пару часов.       — Я серьезно.       Фуллбастер даже удивляется, когда парень наконец-то отрывает взгляд от треклятого окна (нет, он точно завтра же забьет его досками к херам собачьим) и смотрит на него своими пустыми глазами. Будто бы там, внутри у Леона, какая-то неведомая черная дыра уже давным давно сожрала человека и оставила только пугающую пустоту, ноль, провал, вакуум. А уже через пару секунд спешно отводит взгляд и пялится в свой кофе давно остывший, к которому Бастия, наверное, даже не притронулся — Грей не удивится.       Грей уже, блять, ничему не удивится.       — Че, опять? — вздыхает брюнет. Убирает руку с его плеча, подпирает ею же подбородок и снова вздыхает тяжело.       У него уже, можно сказать, хобби такое — вздыхать тяжело.       Леон рыдает из-за херни какой-то — Грей вздыхает тяжело.       Леон режется, ну потому что боль мысли убивает — Грей вздыхает тяжело.       Леон упарывается на ебаном рейве, ну потому что наркота отвлекает — Грей (не угадаете, блять) снова, сука, вздыхает тяжело.       И принимается слезы ему утирать, клеить на запястья разноцветные пластыри, откачивать полумертвого дома, ну потому что не только же вздыхать тяжело.       Ну потому что Грей любит же.       Ну потому что не виноват же Леон, что он долбоеб редкостный?       Грей хмурится и думает: да не, виноват как раз.       На вопрос Бастия не отвечает. Снова. Снова, блять, в своем ебаном стиле, от которого Грея скоро тошнить будет. Ну потому что расскажи уже хоть что-то, Леон, чтобы понять ну хотя бы попытаться понять, почему ты ведешь себя, как подросток с синдромом дефицита внимания.       Хоть что-то, блять, скажи вместо своего доставучего молчания.       И Леон говорит:       — Дай закурить.       Во вторник в плейлисте Леона «ненавижу твои губы сухие со вкусом крови».       На часах пятнадцать минут двенадцатого. За окном — уже вовсю светит солнце, птички поют, а Леон заваливается на кухню совсем бледный с синяками под глазами и полопавшимися капиллярами.       Леон снова не спал — Грей знает.       Потому что когда Фуллбастер проснулся в девять утра, Леон лежал, отвернувшись к стенке, и дышал через раз. Пытался притвориться спящим, но Грей же не дурак. За пару лет Грей умеет отличать Леона спящего от Леона-долбоеба-у-меня-снова-бессонница.       В руках у Бастии ненавистный Грею блокнот. Потому что Леон же исполнитель великий. Стихи для треков своих вечно пишет.       И с п о л н и т е л ь.       Исполхуитель.       Фуллбастер не удивится, если под его песни несколько малолеток уже выпилилось. Нет, чтобы нормальную музыку писать, так Леон вечно выводит строки своим почерком идеальным о том, как живется ему, блять, хуево.       О том, как любовь людей губит, и о том, что мир полон серых красок.       Если мир вообще существует.       А то если послушать, то складывается впечатление, что Бастия искренне верит, что мы все в иллюзии какой-то живем, матрице ебаной, как из лучших фильмов про научную фантастику.       Грей кладет ему в тарелку немного салата и кусок омлета. Садится рядом за стол и пытается улыбаться. Рассказывает о вчерашнем забавном случае на работе, и Леон, кажется, даже слабо смеется ему в ответ.       Ну другое дело. Ну может же, когда захочет. И зачем вот, спрашивается, забивать себе голову своими этими несчастьями великими?       Грей не знает.       Леон, впрочем, тоже не знает.       Съедает салат и то не полностью, а потом ковыряет вилкой омлет. Смотрит виновато на Фуллбастера и улыбается неловко.       Грей снова вздыхает тяжело.       Леон не жрет нихуя неделями — Грей вздыхает тяжело.       А потом запихивает в него сладкую газировку, когда Бастия падает без сознания посреди улицы.       Честно говоря, Бастия не знает, почему Грей терпит его до сих пор.       С его этими заебами вечными из-за отсутствия какого-либо смысла, с двумя попытками суицида, с развивающимся быстрее плода в первом триместре беременности алкоголизмом и с обострившимся в очередной раз рпп.       Грей тоже не знает.       Наверное, потому что любит.       Леон тоже любит. Честное слово, любит.       Поэтому когда Фуллбастер начинает рассказывать о том, как важно (особенно для Леона) съедать блядские две тысячи калорий в день... ну хотя бы полторы. Тысячу. Восемьсот. Семьсот. Блять, Леон, да хотя бы йогурт свой сожри, вон он в холодильнике лежит.       Поэтому когда Фуллабстер включает свою эту привычную утреннюю пластинку, Леон послушно запихивает в себя весь омлет и даже запивает стаканом кефира.       А Грей искренне верит, что когда он свалит на работу, Бастия не пойдет блевать в ванную, ну потому что пошел ты нахуй, Грей, со своим здоровым питанием.       В среду в плейлисте Леона «я сделаю харакири розочкой из бутылки».       На часах почти семь вечера. Грей рычит недовольно, пытается понять хоть что-то из того, о чем философски размышляет своим неразборчивым голосом Бастия, и скалится.       Перед Леоном — почти пустая бутылка из-под красного сухого, ненавистный Грею блокнот со стихами и с какого-то хуя разбитый стакан.       — Люблю тебя, — наконец-то внятно шепчет Леон, и Фуллбастер только бровь вскидывает.       Снимает с себя пальто, кидает на кресло и садится напротив Бастии, ожидая очередной истерики, ну потому что хреново Леону.       Грею, кстати, кажется, что в прямом смысле хреново. Что то самое вино окажется у них на ковре через три, две, одну...       Грей снова тяжело вздыхает.       Леон напивается — Грей тяжело вздыхает.       Ничего нового.       — Люблю тебя, понимаешь? — сложив на столике руки, опускает на них голову Леон и кричит вслед брюнету: — И хочу расстаться.       Фуллбастер не обращает внимания. Притаскивает из ванны тряпку и надеется, что ковер все-таки можно спасти.       А Бастия рассказывает.       Рассказывает о том, что не может он так больше — любить.       Что хреново ему как раз-таки из-за этого.       Что лучшие свои песни он писал именно в период глубокой депрессии, когда от верной смерти только ручка с листком бумаги и спасали.       Что блядской музе нужны мученики. Что эта дрянь питается страданиями своих последователей и вообще пошла ты нахуй, муза, сгори в синем пламени, пожалуйста.       А с Греем Леон вроде как счастлив (насколько это вообще возможно).       А с Греем тексты Леона такие пустые, что рвать на себе волосы хочется, потому что не получается, ну не получается выплеснуть на бумагу что-то толковое.       Бастия же не может жить нормально, по-человечески.       Для Бастии счастье вовсе не в счастье.       Потому что красота — в несчастье и никак не наоборот. Потому из человека только страдания делают человека. Счастливая серая масса и вот такие вот особенные — несчастные — долбоебы, например, Леон.       Грей снова вздыхает тяжело.       Садится за стол напротив Бастии и вздыхает.       Нет, ну Фуллбастер хотел же, чтобы Леон рассказал ему хотя бы что-то. Не молчал в своем этом стиле дурацком, а рассказал.       Теперь Грей знает, почему Леон ведет себя, как ебаный подросток, угрожающий вскрыться из-за нежелания идти в школу.       Лучше бы не знал, честное слово.       — Мне кажется, тебе стоит проведать своего психиатра.       Леон затыкается. Смотрит пару секунд на Грея отрешенно и слабо кивает.       Грей допивает пару больших глотков вина прямо из горлышка.       В четверг в плейлисте Леона «молодость сможет вытерпеть».       На часах три одиннадцать. Бастия выходит из кабинета частного психиатра с рецептом на антидепрессанты, и Грей встречает его с приободряющей улыбкой.       Фуллбастер покупает Леону его любимый капучино с кокосовым сиропом и всю дорогу повторяет, что все у них будет отлично. Что Леон не высыпается просто, что почти ничего не ест и только то и делает, что пишет свои эти стишки суицидальные. А прогулки его ограничиваются измерением шагами балкона, пока курит. Да тут любой свихнется — оно и не удивительно.       Бастия не отвечает. Кивает неуверенно и обещает, что постарается.       Что ради Грея сделает все возможное, чтобы снова прийти в норму (а такое вообще бывало?). Что сегодня они обязательно прогуляются вместе по парку и что вечером Леон даже нормально поужинает.       Фуллбастер смеется и обещает в ответ, что обязательно приготовит что-то вкусное. Такое, что Леон просто оторваться не сможет, еще и добавки попросит.       Бастия легко улыбается и в очередной раз перечитывает рецепт на таблетки.       В пятницу в плейлисте у Леона «самые лучшие самоубийцы».       На часах одиннадцать вечера. Грей с лаской прикасается к оголенному плечу Бастии, едва весомо проводит пальцами вдоль спины и тепло целует в висок. Укрывает уставшего Леона одеялом и ложится рядом, обнимая.       Бастия чувствует себя счастливым. Он соскучился по родным касаниям. Соскучился по ахуенному сексу и по ярким ноющим засосам у себя на шее.       Бастия чувствует себя счастливым, и от этого выворачивает наизнанку.       Грей горячо дышит куда-то в шею, а у Леона от этого мурашки по всему телу бегают. До того приятно, что в самых кончиках пальцах покалывает. Что хочется прижаться еще ближе, слиться с Фуллбастером и раствориться в этой его теплоте и заботе.       Одним целым стать в буквальном смысле.       Хочет, чтобы Грей научил его жить. Объяснил, как это — улыбаться и не думать о том, что резать вены в холодной воде, говорят, приятно.       Смотреть с балкона и наслаждаться красотой мира, а не представлять, как твое тело шмякнется об асфальт с двадцать четвертого этажа и разлетится подобно разбившемуся сегодня утром на кухонном кафеле куриному яйцу.       Любить, быть любимым и ловить от этого кайф.       Ну потому что кайфовать — в этом же и есть смысл?       В плане не от наркоты или секса там, а быть единым с миром и наслаждаться каждым прожитым днем, ведь жизнь так прекрасна и полна возможностей.       Ебаная гармония, дзен, все дела.       Леон смеется про себя, вспоминая про блядский смысл, которого существовать толком-то и не может, а потом пытается выбраться из крепких объятий, при этом не разбудив Грея.       На полочке в ванной за зеркалом лежит упаковка таблеток. Ярких таких, желтых и круглых. Бастия смотрит на них, щурится, ставит обратно и, кривя губы, качает головой.       Ненавидит их.       Чувствует себя словно не собой, стоит только выпить.       От них у Леона будто бы крыша едет. Энергия валит через край, краски все кажутся такими сказочными и нереальными, что только то и хочется, что смотреть, как трава растет или как облака по небу плывут. Улыбаться бродячим собакам и насвистывать забавные мелодии.       Проводить время вместе с Греем и смеяться над его глупыми шуточками, над которыми априори вообще никто не смеется.       Помогать бездомным и подкармливать уличных котов.       Скворечники, блять, мастерить.       Заняться рисованием.       Выучить иностранный язык.       Устроиться на работу.       Завести друзей.       Ну нахуй.       Леон захлопывает дверцу-зеркало и разворачивается, чтобы вернуться обратно в кровать, но ловит краем глаза свое отражение.       С измотанным потускневшим взглядом, темнющими синяками под глазами, бледной-бледной кожей, на которой уже вены просвечиваться начинают, и выпирающими ребрами.       Вспоминает Грея, его теплые поцелуи и счастливую улыбку. Горячий утренний кофе в постель и искреннее «люблю тебя», брошенное перед уходом на работу.       Вспоминает и чувствует, как слезы наворачиваются на глаза из-за своей же, блять, никчемности. Из-за того, что вечно приносит Фуллбастеру одни только проблемы и, кажется, совсем не заботится о том, что не только ему, Леону, бывает хуево, но и Грей такой же живой человек, который просто ну не заслуживает всего этого.       Который наверняка хочет счастливую семью, а не больного на голову парня, который вот-вот и, кажется, повесится к херам.       Леон снова открывает тумбочку. Трясущимися руками тянется к таблеткам, спешно выдавливает себе в ладонь примерно с десяток — не считает даже — и закидывает в рот.       Жует, давясь слезами, и глотает, запивая стаканом воды.       Глотает и искренне надеется, что это поможет.       В субботу у Леона в плейлисте не играет ничего.       На часах примерно пять часов дня. Грей приходит с работы и находит Леона в ванной с перерезанными венами и заплаканным лицом.       Грей тяжело вздыхает.       Леон кончает с собой — Грей вздыхает тяжело       вздыхает тяжело       еще вздыхает       тяжело       тя же ло взды ха ет       т я ж е л о в з д ы х а е т       т е а х ы д з в о л е ж я т

тяжело вздыхает

      ТЯЖЕЛО БЛЯТЬ ВЗДЫХАЕТ       и рыдает навзрыд, судорожно хватаясь пальцами за охладевшую руку.