Гроза

Дамблдорам, по старой семейной байке, в минуту отчаяния на помощь приходил феникс. Подобное к подобному, шутил Геллерт, накручивая на палец огненно-рыжие пряди Альбуса. У Гриндельвальдов таких легенд отродясь не было, отчитался наследник семьи, спасибо большое, — но Альбус про себя думал, что если бы была, то союзником Геллерта стала бы птица-гром. Он вычитал про этих созданий где-то в школьной библиотеке, ещё году на пятом, и даже успел про них забыть. А потом встретил Геллерта, как-то раз взглянул на него, пламенно размахивающего руками и вещающего про магию, Дары и мировую систему — и вспомнил заново. В тот день, необычно свежий, над ними разразилась такая гроза, какая бывает только летом: сильная, оглушительная и долгая, от которой пугливо жмутся к земле деревья и прячутся по норам звери. Они похватали вещи, книжки, палочки и понеслись наперегонки до дома, насквозь вымокшие и хохочущие в голос. Молния хлестнула в какое-то из деревьев за их спинами, на мгновение очертив силуэт Геллерта ослепительной белизной, его раскатистый смех смешался с рёвом грома, и Альбус тогда подумал, что ничуть не удивился бы, если бы вслед за ним, таким решительным и свободным, из сумрачных облаков незримым спутником вылетела шестикрылая птица. Альбус любил грозы, восхищался той непостижимой силой, которую они в себе несли. В принципе, замени он грозы на Геллерта, ничего бы не поменялось. Как оно часто бывает, если ты случайно зацепился мыслью за одну ассоциацию, она остаётся с тобой предательски надолго и ты начинаешь видеть её повсюду. Вот Альбус и видел: как Геллерт словно распушал несуществующие перья, довольный, когда им удавалось очередное сложное зелье, как он впивался требовательным хищным взглядом в неудачно зашедшего Аберфорта, как с любопытством склонял голову, слушая лепет ненадолго пришедшей в себя Арианы. Текущая в его крови магия трещала неспокойными молниями, в ответ на прикосновения щёлкала кончики пальцев слабым током. Птица-гром подошла бы ему, порывистому, свободолюбивому и гордому. В конце концов, ни от одной, ни от другого, когда они оказывались в своей родной стихии, глаз было не оторвать. А ещё, как гласила потрёпанная годами школьной жизни книжка, птицы-гром чувствовали опасность. Альбус смотрел в разноцветные глаза Геллерта, пытаясь найти осмысленность в лихорадочно расширившихся зрачках, давал схватить себя за ладони, локти, плечи, и каждый раз гадал, какое мрачное будущее показал его дар. Про свои видения Геллерт, упрямец, не рассказывал, отмахивался, подначивал беззлобно, мол, ты у меня и так из-за чего угодно волнуешься, незачем тебе будущее. Но в речах его, как всегда громких и сокрушительных, он с предательским быстрым течением времени всё яснее различал неуютную, раздражённую тревогу. Словно сама погода разделяла его мрачнеющий настрой и отзывалась на него — август в том году выдался совсем дождливым, и Альбус не раз отвлекался от ночного чтения, вспугнутый яркой вспышкой молнии за окном. Впрочем, даже хлещущая с неба вода не могла удержать их по домам, наоборот, только сильнее тянула на улицу. Они бродили по размокшим тропинкам, Геллерт беззаботно шагал босиком, потому что его воспитанный Дурмстрангом иммунитет британской грозе было не побороть… Под дождём он чувствовал себя так же спокойно, как и под солнцем, поглядывал иногда в небеса, и под его взглядом гроза бушевала ещё сильнее. Целуя его и губами ощущая довольную ухмылку, Альбус чувствовал, что как будто стоит в самом центре бури. Шагни хоть на дюйм в сторону, шевельни неосторожно рукой, чтобы провести ею по вымокшим золотистым волосам, словно искрящим энергией перьям, и мнимый покой обратится ничем, а бушующий вокруг ветер подхватит тебя и унесёт прочь, в свинцовую тяжесть облаков. И это всё, что ему останется: безликий шторм и льющий за шиворот ледяной дождь. А потом Геллерт клал ему руки на плечи, сгребал требовательно рубашку пальцами, прижимал к себе крепче, будто крылом укрывал, и всё остальное просто переставало иметь значение. Дождь унимался, выходило солнце, и воздух становился чистый и свежий, как всегда после грозы, и осевшая на траву вода блестела вокруг них жемчугом. И в такие моменты Альбусу как никогда хотелось бросить всё и сорваться с места, преследуя эту грозу и её лихого вестника. Именно в этом, а не в сидении дома с книжкой в обнимку был его покой, его свет и свобода. Но это… Это было тогда. Сейчас на дворе больше не лето прошлого века, мирного и беззаботного, а осень грохочущего двадцатого, и из окна Альбус видит не бескрайнюю зелень родных краёв, позолочённую сверху выглянувшим солнцем, а тусклую гладь Чёрного Озера да край Запретного Леса. И снова хмурятся высокие, необратимо далёкие небеса, и снова сгущаются тучи — уже не только над никому не известной Годриковой Впадиной, но над всем миром. Армия Геллерта Гриндельвальда готовится начать свой марш по Европе — и первые раскаты грома гремят в свирепых речах её предводителя. И за этой грозой, Альбус знает, ему не угнаться уже никогда.