Маша в стране (почти) русских сказок

Летнее солнце грело голову, над ухом пролетела огромная пчела с характерным жужжанием, ноги ныли, соглашаясь с грязными от земли руками. Я пыталась найти место своему истощённому от жары и огородной работы телу, но тени как-то сошли на нет, потому пришлось воспользоваться в качестве опоры для спины и хоть что-то более-менее холодное растущей яблони, а после и свеженаваленной под дерево травой, как сидушкой. Пуууф, как жарко!... - Маша! – покричала меня мама, - Тебя к телефону! Нехотя и с трудом сгибая колени, я встала и подошла к маме, на которой был перепачканный мукой фартук, и взяла трубку: - Алло? - Машка, привет! Это я! – заорала Алёнка на том конце трубки. - Алён, я не глухая… - Машка, что я скажу! – напрочь проигнорировала меня подруга, - Папа вернул мне права и разрешил съездить к вам на дачу! Машка! – я улыбнулась – походу, назревает туса: - Когда тебя ждать? - Завтра буду, часам к четырём. Нормалёк? - Нормалёк. Буду ждать. - С тебя мангал, с меня мясо и выпивка. Окай? - Окай-окай. - Ну всё, Маш, меня Федя ждёт. Перезвоню потом, чмоки! – и бросила трубку. Эх, Алёнка – не шоколадная девчонка, скорее липкая, как старая облизанная карамелька. Всегда умеет встрять во что-нибудь. Права у неё отобрали после пьяного дебоша после новогодней дискотеки. Ради круглых глаз дежурного и старосты на этаже стоило устроить тот погром. Но последствия были страшными – Алёна потом долго не могла прийти в себя, уезжая на выходные домой традиционным бюджетно-студенческим способом – на поезде или в мокром душном автобусе, после чего возвращалась в общагу с лицом великомученицы. Но за полгода Алёнка четно пыталась вести себя хорошо, строя планы на лето, когда можно будет вновь сесть за руль. Особенно желание усилилось после того, когда в январе к нам в отсек подселили Федю – такого же буяна и сорвиголову… От дома шёл просто соблазнительный запах пирожков с картошкой – от него слюнки текли аки реки, а живот требовал вполне заслуженного обеда. Немедля, я быстро освежилась под уличным душем, переоделась в чистое и забежала на веранду, густо увитую плющом. На старом столе стояли две тарелки с какой-то кулебякой, совершенно не похожей на те румяные пирожки, которые я нарисовала себе в голове. - Маш, не стой и садись, - сказала мама, ставя на стол ещё тарелку. - А папу ждать не будем? - Папа задержался, приедет только вечером, - да уж, бухгалтера всегда задержат его бумажки или наглый секретарь. Эта невесёлая мысль как-то отодвинула у меня аппетит, но при разглядывании содержимого третей тарелки аппетит предпочёл умереть, саморучно захорониться и больше не вылезать. Мама, видно, снова открыла рецептную книгу и, как я поняла, откопала в нём рецепт салата с картошкой и… жаренным салом?! Мозг отказывался переваривать информацию – почему нельзя было просто пожарить корнеплод! Ещё и зелени с характерным запахом пошинковала туда. Иэх, где мои сосиски и доширак? - Маш, ты чего не ешь? – спросила мама, явно с наслаждением поглощая новый деликатес. - Не остыла ещё, - соврала я, беря вышеупомянутую кулебяку. Ну хоть тесто было хорошим. Мама любила экспериментировать на кухне, старалась пробовать что-то новенькое каждый месяц, но чаще всего получалось что-то, что можно было проглотить только со слезами на глазах. Нет, некоторые блюда получались просто на «ура», но чаще всего выходило что-то вроде «бееека какая-то!». Но обижать было как-то совестно – всё-таки старалась. - Маш, пока не забыла. После обеда можешь набрать мне в лесу земляники? - Не рановато ли для земляники? - Ты что! Сама видела – такие огромные ягоды, а вроде бы ещё начало июля! Маш, грех не собрать. - Ладушки, соберу. - Ты у меня просто чудо, - мама вновь с аппетитом приступила к поглощению салата. *** Вот чем люблю лето, так это за возможность много гулять. После того, когда мы купили дачу, возможность гулять появилась ещё и в лесу. В лесу мне нравилось – пахнет приятно, горячей смолой и лесными цветами, можно собирать и есть по пути лесную малину. Или землянику – вот уж до чего я была охоча, так это до неё – пока не наемся, не буду собирать. Ягоды были крупные и сладкие, в ладошке легко умещалось десять штучек, но не больше. Вдобавок, удалось набрести на хорошую полянку. При себе у меня была вполне большая корзинка, потому процесс шёл долго и азартно – хотелось набрать за раз больше, чем за прошлый подход. Соперничество с сама собой подгоняло меня и уводило всё дальше в лес, перебрав одну полянку я уходила искать другую, где столько же ягод, сколько оставалось места в корзинке. И в итоге что я получила – поляны стремительно обеднели, корзинка выглядела прямо как с крутой фотки, я ушла далеко, звуки цивилизации оставались на таком же расстоянии. - Блеск! – скривила губы я, - И куда теперь? – пришлось сильно наклониться к земле, пытаясь найти свои же следы. С полчаса блужданий я таки смогла найти свои следы на мхе, росшему среди сосен, но и он не вывел меня ни на одну знакомую полянку. Которые я не сочла нужным изучать и запоминать, даже сложилось мнение, что я скорее всего уже не раз выходила на обобранные мною поляны, просто не могла их узнать из-за обильного количества зелени. И что делать? Стоять я не хочу – шило во всем известном месте у меня никогда не исчезало и подгоняло, орать тоже не хотелось – голос ослаб, ужасно хотелось пить после ягод. По сторонам света тоже ориентироваться бесполезно, просто потому что я не интересовалась, на какой из этих сторон живёт наша дача. - Так, ладушки. Спокуха, Маш, сейчас ты успокоишься и будешь пытаться искать тропинку – авось, набредём на куда-нибудь, - надежда найти вытоптанную дорожку в лесу меня подбадривала и подгоняла. По пути я обрывала кустики с ягодами, даже ещё красную чернику, только теперь не складывала всё это, а наоборот – ела, проклиная свои гастрономические предпочтения и пренебрежение обедом. Наверное, я так проходила часа два или три, пока не наткнулась на пенёк – спиленный сверху и мягкий от иголок и кукушкиного льна. - Не садись на пенёк, не ешь пирожок? – пошутила я сама над собой и уселась, опять погружаясь в думы. Итак, что мы имеем – меня нет дома часа четыре, если не пять, солнце уже клонится к закату, жара спадывает, а когда начнутся сумерки мне придётся замерзать в тени деревьев и, может даже, разводить костёр. Интересно, а сквозь толщу сосновых крон костёр будет видно? Или меня пока не ищут? Наверное, и не станут, пока за семь не будет… Знать бы ещё, когда это семь будет! - Так спокойно, Маша! Истерика ещё никому не помогала! – выдохнула я и постаралась не разреветься. Но где-то задним фоном в голове промелькнула какая-то ненормальная сцена из «Голодных игр», где весёлая компашка мускулистых и вооружённых до зубов ассасинов поймали девчонку ночью с поличным. Интересно, а в этом лесу есть разбойники? Наверное, прошло ещё часа два, а то и три. Небо начало наливаться красками не синего спектра, облака уже контрастно выделялись своим приятным персиковым цветом, местами розовым. Если бы я не заблудилась, наверное, насладилась бы закатом и приятным жаром после полуденного зноя, но сейчас уже не сгибающиеся и до края напряжённые ноги несли меня вперёд, заставляя глаза выстреливать подобие тропинки. Я посмотрела на корзинку с уже обмякшими от тяжести ягодками – если к ночи я не выберусь отсюда, то придётся принести их в жертву моему уже поющему желудку… И тут боковое зрение уловило нечто на правом стволе. Зарубка! Если есть зарубка, значит где-то должна быть тропинка или даже дом того, кто оставил сий знак на дереве. Ура, я скоро увижу хоть что-нибудь, напоминающее людское пребывание здесь, а ещё лучше – самого человека! Лишь бы не маньяка… Ожидания не заставили себя долго ждать – вскоре мне стали попадаться деревья, соединённые между собой тоненькими верёвочками. Вскоре к верёвочкам были привязаны ещё одни верёвочки, которые держали какую-то ерунду – коричневые и оранжевые куски посуды, иногда попадались битые стеклянные бутылки, привязанные за горлышко. Только бутылки были странного цвета – не прозрачные, не зелёные, а как будто жёлтые или даже бело-жёлтые. Наверное, стекло ещё давних времён. Нитяная тропа привела меня к большой поляне, при этом хорошо скрытой кустами ирги и рябины, а сверху её укрывали сосновые ветки, украшенные ленточками разной толщины и разного цвета. На поляне стояла незатейливая серая, но очень опрятная избушёнка с побелённой трубой без крыльца – лишь несколько ступенек вели к двери. Из трубы шёл белый дым, окна были тёмные, но в них можно было разглядеть холщёвые занавески. - Избушка на курьих ножках, - пошутила я для себя и взошла на ступеньки, постучав по двери. - Кто там ещё? – ответил недовольный женский голос, я встала. Может зря постучала? - Это я, - зачем-то сказала, не поняв даже зачем. На языке вертелось желание добавить имя всеми любимого медвежонка, любящего мёд и покушать без хлеба, но я промолчала – себе дороже. В это время в избе подозрительно затихло – создавалось ощущение, что ждали точно не меня или меня, только решили вооружиться. Интересно, чей подвиг там собираются повторить – Раскольникова или Черномора? «Мааааааш, спокууууха, нафиг чёрный юмор…» И дверь открылась! На пороге стояла женщина бальзаковского возраста, склонная к пышнотелости. На ней был красивый красный сарафан, украшенный жёлтой вышивкой в виде растений и животных, на плече лежала коса такой толщины и длины, что мне завистно стало. В ушах – серьги-полукруги, с разноцветными камушками… и косточкой маленькой, будто ноготок мизинца. Мы обе стояли и глазели друг на друга – я с нарастающей паникой, она с нескрываемым чистым удивлением. И вдруг, раскинув руки, радостно кричит: - Дорогая гостья! Неужели – у меня давно не было гостей, да таких симпатичных девушек. Что ж ты милая стоишь, заходи-заходи! – она обняла меня по-матерински, прижав к непомерно огромной груди и впустила в дом, я даже ногами не шевелила. «Чёрт с ноги – куда я вляпалась?!» - истошно вопил внутренний голос, пока глаза рассматривали внутреннее убранство избы. До первородного светлого оттенка был начищен пол, стол и пара скамеек около огромной белой печки с красными узорами, вроде вышивке на сарафане хозяйки дома. На скамейках у стола лежали чистенькие половички, точно такие же лежали и на полу, в правом углу стояла прялка и корзина с клубочками и заправленными пяльцами. В левом была кухня, при чём смешанная – ближе к входу весели какие-то травяные веники, на массивных полках стояли колбочки, горшочки и туеса, из одного послышалось скромное «кваки-ква». Другая часть кухни была светлее в отличии от соседней – украшенная салфеточками и вышитыми полотенцами посуда стояли, как солдаты на Параде победы, на гвоздях висели огромные деревянные ложки и ковши, один стоял на столе рядом с полотняным сугробом, под которым наверняка лежит что-нибудь вкусненькое. И пахло просто божественно – хлебом, мясом и чем-то сладким, словно цветочным. Вдруг что-то тронула меня за ногу, я подскочила и отошла в строну, но это была кошка, вернее кот – пушистый, толстый, белый с пятнами разного цвета и разной величины. Он начал тереться, словно я хозяйка, которая принесла огромную пачку Вискаса и одну бутылочку молока для него одного, любимого. Одна лапа кота была полностью костяная, и это ввело меня в ступор. Нет, я слышала, что у Бабы-Яги есть костяная нога, но про котов!.. - Ну что же ты стоишь, девица? Садись, чай не обижу, - улыбнулась женщина, вытаскивая из печи (и всё-таки огромной печи) чугунок голыми руками. Как она не обжигается?! Я сглотнула, мне всё меньше начинает здесь нравиться. И тут выдалась с потрохами, при чём буквально – желудок взвыл так, словно в нём упаковали две мигалки, и они решили единовременно запиликать. Я хлопнула себя по животу и смущённо улыбнулась. Конфуз, однако. - Скорее-скорее, садись – у меня борщ с пылу-жару. Садись – негоже ходить голодной! Да что ж ты к порогу приросла, как к родному? – хозяйка была явно обеспокоена тем, что я не двигалась с места, пока вокруг меня нарезал круги кот с таким видом, будто уже облизался валерьянки. - Я… я, наверное, не туда зашла. Пойду, пожалуй. Домой, - нервно хихикнула я. - Да чё ты, оставайся. Сказано же – не обидим, - насмешливо сказал кот. Каюсь – я заорала так, что самой стало страшно и опрометью кинулась наваливаться дверь, но она не хотела открываться, совсем! Я с паникой в глазах повернулась к женщине – она грозно смотрела толи на меня, толи на дверь, держа перед собой невысоко руку с растопыренными пальцами.