видения случившегося — и грядущего

У Ойкавы был план. Он позвонил Куроо, чтобы уточнить его планы на выходные, а потом написал Дайшо — упрямец пытался торговаться с его ну если Тетсу придёт, я не приду, — и опять позвонил Куроо. Потом были ещё звонки. И ещё. И ещё. К настоящему моменту у Ойкавы есть одно последнее желание: прекратить планировать поездку загород всей компанией и лечь в тени деревьев, чтобы подремать. Экзамены выматывают — не столько подготовка, сколько сами нервы, — а Ойкава никогда не отличался чем-то вроде самоконтроля, когда дело доходит до трезвого взгляда на его жизнь. Поэтому он спит три часа в день, пьет кофе и делает вид, что всё прекрасно. ива-чан ива-чан ХАДЖИМЕ РАДИ БОГА :( НЕ КРИЧИ Я НЕ КРИЧУ ТЫ КРИЧИШЬ НЕВАЖНО я наконец-то выбрал дни когда мы можем спокойно отдохнуть на природе у бокуто есть домик в пригороде токио и к тому моменту мы как раз закончим с учебой молодец у меня тоже есть важные новости ойкава? [прочитано: 14:34] подожду пока ты вернёшься [прочитано: 15:09] тоору? Да, решает Ойкава, он проебался. Его тело болит везде. Всё такое нечёткое — океан боли иглами, — и сюрреалистичное. Кажется, будто он плывет. Он вяло думает о том, что Иваизуми хотел что-то ему рассказать — что-то важное, — что Дайшо наверняка будет ворчать, когда он вернётся домой, что — А потом всё становится чёрным — словно опускается занавес. /// В момент, когда Ойкава просыпается, всё кажется ещё более нелепым. В костях остаётся фантомная боль — глубокая, она пускает корни, — и он борется с чувством тошноты. Его серьёзно сбила машина. Чёртов внедорожник, такой же черный, как мир перед тем, как Ойкава благополучно потерял сознание. А мама говорила ему смотреть по сторонам перед тем, как переходить через дорогу. — Господин, как вы себя чувствуете? Ойкава моргает — звуки возвращаются потопом, хлынув проливными дождями, — пока чёткость окружающего мира не начинает искренне пугать его. Тёмно-зеленый балдахин кровати. Распахнутые окна. Два золотистых попугайчика в клетке. Деревянные полы, деревянные стены. Зелень сада за распахнутыми дверями. — Что за чёрт, — ошеломлённо бормочет Ойкава, приподнимаясь на локтях. Шёлк простыней под руками мягок. Он пару раз трёт покрывало между пальцами. — Господин, ваша болезнь ухудшилась, вам лучше не вставать так резко, — произносит тот же голос, и Ойкава резко поднимает голову. — Куними! Его наряды — что-то традиционное. Салатовые одежды — и вышитый золотом дракон на груди. Белая лента — вокруг шеи ровным. Куними чуть морщится. — Мне позвать его величество?.. Ойкава — онемение — кивает пару раз. Потом яростно машет головой. Итак, он действительно масштабно проебался. Во-первых, где он? Во-вторых, кто он? В-третьих, что за хуйня? Ойкава пересматривает приоритеты и меняет третий вопрос с первым местами. Он, конечно, читал много всякого в интернете — взять ту же новеллу про перемещение из современного мира в древний китай, — но если с ним случилось что-то похожее, то… То он либо мёртв, либо благополучно спит. Может быть, его не машина сбила, а собственное воображение. Перепил кофе, потерял сознание и теперь грезит о всяких фэнтезийных штучках. Восхитительно. — Куними, — Ойкава неловко прочищает горло. Итак, во-первых, ему нужно понять, что происходит. Во-вторых… Паника — лозы и золотые нити, — связывает его по рукам и ногам. Как, черт возьми. Как он должен выяснить, что происходит, если в теории он должен контролировать осознанный сон — если это сон, — и должен понимать, что происходит, если он случайно съехал крышей и действительно верит, что попал в другое измерение. По крайней мере, так писали в интернете! Черт возьми, он не мог очнуться в мире, о котором ничего не знает! Это не по законам… каким-либо законам. Ойкава давит в груди желание вскочить с кровати — прытко, резко, — и бежать через распахнутые двери куда-нибудь. — Хм, — он чешет кончик носа. — Как долго я был без сознания? Лицо Куними разглаживается. — Шесть дней, — отвечает он. Голос ровный, статичный, как будто запись, — и его высочество Иваизуми просил позвать его, как только вы очнетесь. Ива-чан. Что-то внутри расплавляется. Если Ива-чан здесь, то они разберутся. Мне лучше побыстрее проснуться, тоскливо думает Ойкава, этот сон мне не нравится. Но ему нужно с чем-то работать — материальным, окружающим его плотным и существующим здесь и сейчас, — поэтому Ойкава будет делать то, что делает всю жизнь, когда сталкивается с чем-то непреднамеренно странным и стрёмным. Он будет импровизировать. — Я бы хотел его увидеть, — Ойкава слабо улыбается. Замечает — руки дрожат. И сердце где-то в горле тяжёлым камнем бьётся — не птица, на волю не выпустить. — Тогда я позову его, — Куними коротко кланяется. — О, Куними, — Ойкава чуть поднимает руку, — я бы хотел зеркало. Куними чуть заметно улыбается — тепло подстрочное, словно ветерок, — прежде чем достать из рукава небольшое серебряное зеркало. — И, господин, — вдруг произносит он тише и серьезнее, — я знаю, что вы с принцем близки, но… Но вам лучше спрятать свои глаза на случай, если кто-то ещё войдёт. Ойкава хочет спросить каким образом я спрячу глаза, но Куними уже уходит — словно воды несут его, — так что ему приходится понять всё самому. Что ж, возможно он пискнул. Его глаза — кроваво-красный закат. А через мгновение подоконник с цветами на нём начинает гореть. Ярко-зеленое пламя — травы на лугах так же прекрасны, — пожирает дерево. Три запятых томоэ медленно складываются в цветочный узор — словно краска растекается самовольно, неспешно, — и Ойкава не уверен, должен ли он действительно каким-то образом притвориться спящим, потушить огонь или закричать. Шрам рассекает правый глаз — ровная черта от лба тянется к уголку губ, — и Ойкава трогает его со страхом. Словно эта бледно-розовая полоска кожи истечет кровью. Или убьёт его. Он кто? За исключением глаз и шрама — и горящего подоконника, но Ойкава умеет игнорировать слона в комнате, спасибо большое, — с ним всё в порядке. Его лицо — всё ещё его лицо. Волосы, может, только чуть темнее. Итак, Ойкава делает глубокий вдох. Мысли — мыши в клетке, — мечутся в разные стороны рука об руку с паникой. И чем-то околоистеричным. (Иваизуми обхватывает его лицо ладонями. У него серьёзный взгляд. Ойкава замерзает. Вмерзает — корни пустить, растворяясь в пространстве, — в их диван. — Послушай, — тихо произносит Иваизуми. Он говорит чётко и медленно. — Когда у тебя будет приступ паники, а меня нет рядом, тебе нужно будет заземление. Не концентрируйся на боли в груди. Посчитай предметы. Потом коснись того, что к тебе лежит близко. Потом… Ойкава слушает его голос, концентрируясь на звуке, а не на значении слов. Заземление. С учётом, как часто он носится хуже белки в колесе — сеять в себе страх потерять всё, — ему потребуется заземление не только в случае паники. — Ты понял? Тоору. — Да, — Ойкава слабо кивает, и Иваизуми нежно гладит его щеку большим пальцем. Его взгляд смягчается) Итак, Ойкава повторяет про себя и делает ещё один глубокий вдох. Медленный выдох. Опустить диафрагму. Почувствовать, как воздух медленно уходит из его тела. Повторить. Если он собирается пройти через свой сон — существующую вокруг него реальность, — и не умереть в процессе, то для начала нужно рационализировать происходящее. Разложить информацию — крошки со стола, — по полкам. (как можно рационализировать его глаза, горящий подоконник и условную древнюю Японию? да черт знает) — Итак, мои глаза, — Ойкава вглядывается в своё отражение. Теперь он чувствует. Эта тупая боль, которую он принял за фантомную, действительно существует. Просто не совсем в его костях — в его глазах. Вся концентрация — в висках. — Если я Учиха, то богом клянусь… — ворчит себе под нос Ойкава, постукивая себя по виску. Он в Японии. По крайней мере, Куними всё ещё Куними, Иваизуми существует, а Ойкава точно японец. Глаза — это, конечно, какое-то издевательство. Буквально воплощение всех его восторженных и бурных подростковых лет — Иваизуми до сих пор припоминает линзы, купленные за баснословные деньги в их тринадцать, — о которых Ойкава старается забыть. Но Ойкава знает про Учих всё. И про вселенную Наруто тоже. Никаких драконов. Никаких принцев. И огонь. Ойкава внимательно всматривается в остатки подоконника. Тот продолжает невозмутимо гореть. Может быть, нужно представить, как огонь исчезает? Ойкава тихо скулит. Как вообще он загорелся? Ради бога, как работает магия с точки зрения физики? не концентрируйся на боли в груди. заземление. Ойкава опускает зеркало. Хорошо. — Перестань гореть, — бубнит он. Огонь не слушается. Весело потрескивает, пожирая дерево. — Перестань гореть, — яростно повторяет Ойкава. Это нелепо. Он разговаривает с огнём, который вызвал сам неизвестно как. — Хватит! — Ойкаву по голове бьёт ледяная боль. Пламя вспыхивает — гневный изумрудный, — а потом исчезает. На полу остаётся кучка пепла. Так. Он моргает. В отражении зеркала — его обычные глаза. Карие, крапинки зелёного. Минус проблема. Плюс две проблемы. Ойкава прислушивается к себе, пытаясь понять, как должна ощущаться магия. Как дополнительный орган? Сердце, лёгкие там. Как что-то эфемерное, по типу боли или радости? Как ощущение болезни? Ради бога. — И как мне вызывать эти глаза, — скулит Ойкава беспомощно, упираясь лбом в колени. Лучше бы его похитили пришельцы. — Ваше высочество Ойкава, — двери раскрываются, и Иваизуми заходит внутрь. Черные одежды обнимают его плечи и талию. На груди — ветка сирени вышита. За его спиной маячит Куними, который, кажется, выдыхает, замечая отсутствие красных глаз у Ойкавы. У Иваизуми волосы — не привычные колючки, а плавная линия до плеч в хвосте. В ушах у него Ойкава замечает серьги. Луна и солнце. — Ива-чан, — вырывается у него изо рта. Двери за спиной Иваизуми закрываются с мягким стуком, и они — два незнакомца — остаются наедине. — Ива-чан?.. — Иваизуми хмурится. — Ойкава, ты нас напугал. Я знаю, что ты говорил мне о своей болезни, но ты не говорил, что умираешь. Я думал, что ты шутил об этом. Приехали. Ойкава безрадостно улыбается. — Иваизуми, — произносит он, и фамилия звучит чужеродно на языке. Горько. Он всегда был кем-то другим. Сначала Ива-чан. Потом — Хаджиме. Никогда — Иваизуми. — Куними мне не говорит о том, что случилось, поэтому я решил, что ты мне сам всё расскажешь, — Иваизуми подходит ближе. Его шаги плавные, уверенные. Он идёт так, как ходят будущие императоры. — Ну, — Ойкава неловко ёрзает в кровати. — Это конфиденциальная информация, Иваизуми. Тот хмурится. Морщинка — неровной линией лоб расчерчивает. — Я знаю, — медленно произносит он, и тон у него мрачен. — Но я подумал… Слушай, я знаю, что мы закончили на плохой ноте, но я всё ещё забочусь о тебе. Что. Ойкава смаргивает ошеломление — уколом в груди в мягкое, беззащитное, — прежде чем понимает, что иваизуми ждёт ответ. меня не было здесь, ива-чан. я даже не знаю, о чем ты. мы были вместе? даже здесь? мне жаль. — Хм, — Ойкава судорожно ищет слова, но в голове восхитительная пустота. — Да, я понимаю. Лицо Иваизуми вдруг становится спокойным и собранным. — Значит, ты ушёл. Ойкава дёргается. Это звучит торжественно и мрачно. Почти печально — словно Иваизуми закрывает какую-то невидимую дверь. — Я здесь, — слабо произносит Ойкава, отчаянно желая вернуться домой. Иваизуми качает головой. Солнечный свет — арахисовое, сладкое, — льётся на него реками, смягчая углы, накрывая его неземной аурой. — Он говорил мне об этом, — произносит Иваизуми, глядя сквозь распахнутые двери на сад. — Что однажды он уйдёт, а никто не заметит. — Он? Ойкава чувствует себя сбитым с толку — кусочки мозаики в острых краях — клубок нитей, что не распутать, — и глубокое чувство неправильности укореняется в нём. — Принц Ойкава, — говорит Иваизуми, так и не повернувшись. — Что однажды он уйдёт, а его место займёт другая версия него. Попадёт в его тело, не знаю. Тоору не вдавался в подробности. Ойкава безмолвствует мгновение. Другая версия. В животе — глыбы льда. На дно тяжёлым грузом тянут. — Он был предсказателем, — продолжает Иваизуми. — Единственным, кто видел будущее не смутной картиной, а детально продуманным настоящим, существующим в его голове. — Я не понимаю, — в конце концов бормочет Ойкава. Иваизуми поворачивается — волосы соскальзывают с плеча, — и на его лице священная печаль. — Ты ушел, — шепчет он, глядя на Ойкаву, глядя сквозь него. — Лучше бы ты хоть раз ошибся. /// Иваизуми рассказывает про свой мир. Мир, где Ойкава наследный принц земель огня и последний предсказатель. Я буду последним, так он сказал. Просто, вскользь. Словно бросил камушек в воду — и отвернулся, чтобы не видеть кругов. Рассказывает про магию, которая, как оказалось, и не должна ощущаться как-то по-особенному. — Ты не чувствуешь кровь, — поясняет Иваизуми. — Мы не задумываемся над этим. Это как дышать. Он протягивает руку. Крошечный водный дракон танцует над его ладонью, прозрачный и сияющий в лучах солнца. Словно сотканный из бриллиантового света. — А твои глаза особенные, — Иваизуми протягивает руку, словно желая коснуться шрама. Пальцы так и не касаются лица Ойкавы. В застывшем мгновении он позволяет Иваизуми горевать по ушедшему. Времени. Человеку. Возлюбленному. Иваизуми не произносит этого вслух, но правда — дрожащая, ломкая — хворост в пламени, — словно переливается вокруг них. — Ты потерял младшего брата, — Иваизуми опускает руку. — Он потерял. Кагеяма никогда не был официально частью семьи, но ты провёл последние семнадцать лет, присматривая за ним. — Тобио? — удивленный, Ойкава перебивает его. Иваизуми чуть хмурится. — Да, — коротко отвечает он. Значит, с болью осознаёт Ойкава, в этом мире Тобио был так близко — и так далеко теперь. Теперь он скучает по мальчику, который просил научить его подачам. Который присоединялся к ним с Иваизуми на пробежках. — Эти глаза… — Ойкава пытается вызывать в памяти их вид, и в висках начинает закручиваться боль. — Ты дурак? — Иваизуми шипит. — Немедленно отзови их. Если кто-то увидит, то решит, будто ты хочешь меня подчинить на моих землях в дни мира. Уймись. Ойкава хихикает. Больше нервное, чем настоящее. — Я даже не понял, как это сделал, — бормочет он своё признание. Следующие пять минут Иваизуми путанно объясняет, как отключить этот подарок, блять, богов. — Носителей драконьих глаз очень мало, — успокоившись, продолжает Иваизуми. — Считается, что нужно пережить не одну потерю и обладать серьезным уровнем магии, чтоб глаза пробудились. — В конце концов, это шаринган, — ворчит Ойкава. — Не могу поверить, что твой Ойкава — один из предков Учих. Или условный Учиха этого мира. — Ну, клан Учих и твоя семья происходят от одних предков, — растерянно произносит Иваизуми. — Просто они предпочитают не оседать на одном месте, а твоя семья правит на определённой территории. У вас всё ещё крепкий союз, на самом деле, так что если ты призовешь их, они придут. Ойкава смотрит на него пустым взглядом. Он что? — Подожди, — он морщится и массирует виски, пытаясь осознать масштаб своего воображения. — То есть, я в родстве с… боже мой. Иваизуми наблюдает за ним, бормочущим и растерянным, а потом спрашивает: — В твоём… мире тоже есть кланово-императорская система? — Сейчас уже нет, — Ойкава вздыхает. — Не спрашивай, откуда я знаю про Учих. Скажем так, они… как бы легенда. Где-то точно должен смеяться его Хаджиме. — И магия? — М, не существует. Ну, не в качестве чего-то реального. Может быть, была раньше. — А перерождения? Ойкава переводит на него взгляд. — Я верю в них, — честно произносит он. — Но это тоже что-то вроде сказки. — Сказки, — недовольно фыркает Иваизуми. Кажется, он разочарован. — Люди перерождаются. И ты, я имею в виду тебя, занявшего тело принца, перерождение моего Ойкавы. Вы разделяете одну душу. Магия признает тебя, и она, скорее всего, и призвала тебя в мой мир. Ты смог попасть в его тело только потому, что у вас одна душа. И ты реагируешь на его имя, так что всё очевидно. — Ничего себе у тебя логика, — ошеломлённо произносит Ойкава. — Я просто соединил имеющиеся точки. — Ничерта ты не соединил, — выпаливает Ойкава, и в его груди пузырится смех. Конечно, Иваизуми не поймет отсылку, но… Но черт возьми, это ничего не значит. Лицо Иваизуми смягчается, словно он видит что-то бесценное. А потом он протягивает руки к лицу Ойкавы — это что, серебряные браслеты у него вокруг запястий? — и его пальцы касаются висков Ойкавы. Проходит мгновение — и мир рассыпается. /// Ойкава падает. В блестящей темноте, мерцающей вспышками серебра. Ни начала, ни конца. Страх разбиться скапливается в груди, когда пространство слегка сжимается, поддерживая его в невесомости. Мой сын, принц Ойкава Тоору. Серебряная вспышка расползается — сотканное из пустоты воспоминание в ультра эйчди, — и Ойкава смотрит на маленького себя. В его волосах — цветочный венец. Незабудки и одуванчики. Это будет честью заключить с вами союз. Голоса погружают его в кокон, доносясь со всех сторон. Давай, Хаджиме, поздоровайся. Ива-чан, думает Ойкава. И его сердце — сгусток боли, — сжимается. Это они — другие они. Иваизуми протягивает руку — капли воды танцуют, дразнясь, вокруг его запястья, — и Ойкава сжимает его ладонь. Огонь — отражением чужой магии, — сплетается вокруг его рук. Ива-чан тогда? Даже не думай называть меня так. Подожди, подожди, зачем — Его улыбка — другой он, — ярка. То же пламя, что подчиняется его желаниям. Или это его желания обретают форму пламени? Сцена сжимается, оборачиваясь вспышкой, и Ойкава практически кричит, протягивая руку. Его пальцы проходят сквозь воздух. Рябь — воды прозрачным, текучим, неуловимым, — пронзает лица детей. Ойкава падает вновь. Он видит принца с мягкими кудрями волос. Красный танцует в его глазах — опасность в чистой кристаллизированной угрозе, — когда он вытаскивает из воздуха огненную стрелу. Знаешь, в чём разница между нами, принц Куроо? Я могу сожрать тебя целиком. Ойкава тянется к нему — к себе — к тому отчаянию, что скручивает его — их — уголки губ во что-то неприглядное, насмешливо-усталое. Хаджиме. Ойкава переворачивается в воздухе и тянется. Сколько им сейчас, шестнадцать? Посмотри на нас, Хаджиме. Я смотрю. Нет, не смотришь, Ойкава качает головой. Закат за его спиной — масляные краски. И его глаза — бензин. Бросить спичку, чтоб пламя горело. Я вижу будущее. А ты прошлое. Иваизуми в праздничных нарядах. Золотая вязь сквозь чёрное. В его волосы вплетены синие ленты. В ушах — те же серьги. Луна и солнце. Хаджиме. Ойкава — который из них? — выдыхает. Мы оба такие дураки, Хаджиме. Вместо настоящего мы смотрим во времена, которые нам неподвластны. Иваизуми хмурится. Он юный, нескладный, и Ойкава скучает по своему Хаджиме. Он видел, как этот мальчик вырос. Он любил его по-разному. Они оба — обычный человек и принц, наделённый магией. Ойкава, ты слишком много выпил. Его глаза блестят, а потом зажигаются красным. Не угроза. Просто тихие угли — остатки пламени. Если я завтра умру, ты найдешь меня в следующей жизни? Ойкава падает. Я хоть раз просил вас вмешиваться, ваше высочество! Хоть раз! Это не твоя война! Ойкава, успокойся… Их голоса меняются. Теряют свою мягкость и плавность. Какую-то невинность. Обретается резкость в словах. Ойкава, твой глаз… Он оборачивается — они оба — и Ойкава смотрит на свежий рубец. Рубиновым — корочка крови. От лба, через глаз, до кончика губ. Вот и всё, Хаджиме. Мой брат мёртв. И скоро я уничтожу Куроо, забравшего его у меня. У него голос — выцветший, потерявший звонкость и свет. Я могу увидеть всё, кроме самого нужного. Это не твоя вина! Не говори мне этого, мы оба знаем, что из тебя всегда был дерьмовый лжец, принц Иваизуми. Кудри волос — вновь до плеч. На груди рычит вышитый золотом дракон. Ойкава хватает пальцами картинку, прошлое, воспоминание — отголосок чужой истории в ревущем пламени боли, — и конечно в его руках ничего не остаётся. Эй, мы правда не можем быть вместе, не так ли, Хаджиме? Ты знаешь мой ответ. Трусость тебе не к лицу. Мы последние в своём роде, Тоору. Нам нужны дети, обладающие нашей кровью, ты знаешь традиции… Я буду последним. Раздается раскат грома. Молния — цветение сирени в искрах, — разрезает мглу небес. Тучи наползают с севера, погружая во тьму пики гор, целуя серостью верхушки деревьев. Что? Ойкава оборачивается. От свежего рубца — шрам. Светло-розовая полоска. Он выглядит уставшим. Я буду последним, Хаджиме. После меня никто не будет видеть будущее так. Как и после тебя. На нём белоснежные простые одежды. Ты не можешь знать этого. Ойкава смеётся. Искренне, словно забавляясь над глупостью сказанного. О, милый, с больной нежностью произносит он, я могу. И я умираю. Тебе двадцать три, ради бога, не… Я уйду. Скоро. Эти глаза, эта магия, эти подарки богов, как их называют старейшины, уйдут со мной. По крайней мере, по моей линии. Я потерял всю свою семью, Хаджиме, всех, кого любил. А сегодня и тебя. Перестань драматизировать. Его раздражение — дрожащее отчаяние, — теряется в новом раскате грома. Ойкава улыбается. Я устал, просто произносит он. Воспоминания шелком, водой, проскальзывают мимо Ойкавы. Он больше не пытается их поймать. Хаджиме. Что? Когда я уйду, не забывай, что это не навсегда. Ойкава падает, падает, падает. А потом открывает глаза. /// — Сегодня последний день фестиваля, — произносит Иваизуми так легко и небрежно, словно это не он только что пропустил Ойкаву через эмоциональную мясорубку. Он моргает. — Не плачь, — тихо просит Иваизуми. Ойкава моргает и трогает свое лицо. Это глупо, плакать по людям, которые носят их с Хаджиме лица, которых Ойкава не знает. Но он чувствовал их там. Пурпурное отчаяние. Золотистую любовь. Так много чувств, так много эмоций — в разрезе, все они прекрасны. — Ты бросил его, — глухая ярость заполняет грудь. (Это его ярость? Или лично Ойкавы Тоору, попавшего в тело человека, похоронившего всех, кого любил, видевшего слишком много — и слишком мало?) Огонь охватывает балдахин кровати, и Иваизуми, не глядя, взмахивает рукой. — Я знаю, — Иваизуми горько фыркает, — поверь. Я смотрю на тебя, на него, и вижу только прошлое. Он был прав. Ойкава молчит. Он молчит, когда Иваизуми вызывает Куними и просит одеть его высочество к последнему дню фестиваля, потому что Иваизуми тот, кто пригласил его две недели назад. Ойкава молчит, когда выпускает попугайчиков из клетки, и те не улетают дальше подоконника. Он молчит, когда спускается вечер. Когда Иваизуми протягивает ему руку — Ойкава смеётся и падает в его объятья, и они кружат на лугу, падая в высокие травы, восторженные и счастливые от встречи, свирепо влюбленные в жизнь и друг в друга, и Иваизуми призывает водного дракона, а Ойкава — огненного лебедя, и они хихикают, и они обмениваются знающими взглядами — таить один секрет на двоих, — и даже когда их одежды пачкаются, даже когда палящее солнце заменяется на бархат сумерек, они лежат там, нетронутые миром, и рассказывают причудливые истории. — у Ойкавы сдавливает горло внезапным приступом слёз. Он вкладывает свою ладонь в его — горькое тепло для другого человека, — и говорит: — По крайней мере, мой Хаджиме не был трусом. Иваизуми тихо смеётся. Волшебство единения омывает их тёплым ветром и заходящим солнцем, тонущем в апельсиновом. — Значит, мы вместе? И Ойкава сдавленно кивает. — Тогда я могу быть спокоен. Люди расходятся, чтобы дать им дорогу. Девушки и юноши в салатовых одеждах — Ойкава угадывает их принадлежность к своей семье, — в черных, в нежно-розовых. У каждого — эмблемы принадлежности. Ойкава насчитывает одиннадцать разных. — Япония слишком маленькая страна, чтоб разделять одиннадцать правящих семей, — шепчет он Иваизуми с намёком на вопрос. — Правящих семей всего пять, — уголок губ Иваизуми изгибается в лёгкой улыбке. — Было шесть, но Тоору стёр шестую с лица земли. Ойкава вспоминает Куроо, объятого огнём и кровью, и решает, что он не хочет знать, что тот умудрился сделать такого, чтобы разгневать его. — Магические семьи, которые сегодня находятся здесь, в основном вассалы главных пяти семей. Каждая сохраняет свою индивидуальную эмблему, но на практике подчиняется основной семье. Я думаю, ты можешь догадаться о принципе разделения. Ойкава задумчиво прокручивает в голове ворох информации — цифры, наблюдение за эмблемами, цвета, магия — о, магия. Это кажется таким же логичным, как система перерождений, установленная много лет назад, но забытая в современном мире. Это миф — круг перерождений. Знание — условное, туманное, — кем ты был и кого встретишь. — Магия стихий? — с любопытством спрашивает Ойкава. — В руках твоей семьи вода, в руках моей — огонь. И ещё три семьи с основной магией? — Всё правильно, — Иваизуми кивает, довольный. На мгновение он кажется моложе. Словно какой-то кусочек пазла встал на место, вернув ему его возраст. Ойкава не может перестать чувствовать сочувствие — воды океанов, где дна не достичь, — потому что им обоим всего двадцать шесть. — Но Тетсу был шестой семьёй, — Ойкава задумчиво стучит одолженным веером по подбородку. Пальцы Иваизуми стискивают его ладонь практически до боли. — Тетсу? — тёмным, мрачным голосом спрашивает Иваизуми. Ой. — У нас была кровная вражда или что? — недовольно интересуется Ойкава. — Он мой лучший друг. Иваизуми, кажется, ошеломлен. Это практически восхитительно — потому что Ойкава немного устал наблюдать за неизменной тоской на его лице, — и абсолютно точно смешно. — Я не, — Иваизуми морщится. — Прости, странно слышать такое его голосом. С его лицом. Я имею в виду, Тоору… Принц Ойкава как бы сжёг его заживо? — Я не хочу знать, — с мрачной решимостью объявляет Ойкава. — Но какой элемент был у него? Иваизуми не отвечает. Он ведёт его сквозь толпу, и Ойкава рассматривает танцующие огоньки разных цветов. Магическая штука, определённо. Над их головами — в тоскливой попытке дотянуться до неба, — плавают цветы. Ойкава узнаёт незабудки, лилии и орхидеи. Дети смеются вокруг и тянутся к ним магией. За этим странно наблюдать — их магия имеет настоящую форму, не облаченную в какой-либо элемент. — Его величество Куроо был последним обладателем тёмной магии, — наконец говорит Иваизуми. Они проходят мимо раскинувшихся шатров, где юные маги используют огненные стрелы, чтобы получить подарки. — Последним? — Ойкава удивлённо поднимает голову. Конечно, он скоро уйдет из этого мира — разваливающегося, дребезжащего, практически дряхлого — господство магии заканчивается, и она, уставшая, покидает их в привычной форме, — но связь. Словно Ойкаве позволили увидеть его корни, то, из чего он когда-то был соткан. — Ты говорил мне это, — Иваизуми поясняет, и его лицо вновь — в туманную печаль. — Мы будем последним поколением с такой сильной магией. В дальнейшем она изменит форму. Может быть, уйдет навсегда. — Я не особо понимаю, — Ойкава вздыхает. Иваизуми бормочет и это к лучшему. Они бродят по территории фестиваля, и Иваизуми рассказывает ему о традициях и обычаях — не ругайся с феями, дурак, — пока мир вокруг не становится мягким и глубоким — миска с тёмной перламутровой краской, — и огней становится только больше. — Ива-чан, — зовёт Ойкава и тут же исправляется: — Иваизуми. Хаджиме. Тот — едва заметное, — сжимает его руку. Люди вокруг жарко обсуждают политику, детей, грядущий фейерверк — их голоса — масло и вода, — стекают с кожи Ойкавы, вызывая смутное чувство тоски. Ты скучаешь по этому месту. Ты задыхался в мире, который обгоняли твои глаза, твой дар, твоя душа. И ты любил его. — Если я умру сегодня, — говорит он, повторяет он, потому что это правильно. Потому что даже если Ойкава Тоору знает ответ, тот он — нет. Потому что он должен дать им обоим правильное окончание — может, поэтому магия и призвала его из другого мира и времени. — Ты найдёшь меня в следующей жизни, Хаджиме? Лицо Иваизуми ломается — обессиленность в оттенке отчаянной тоски, и всё — прозрачные воды, и тот Тоору был прав, из Хаджиме дерьмовый лжец. — Да, — он смеётся. Задыхается. — Да, я найду тебя. — Не заставляй меня ждать, — вырывается у Ойкавы. Люди вокруг восторженно кричат, указывая на небо — боль в его груди разворачивает крылья — в чернилах высокого и недостижимого просыпается огненный феникс, объятый водным драконом. И пока все аплодируют, преклоняя головы — очарованные магией, что цветет в небе, — Ойкава делает шаг вперёд. Что-то в его груди сжимается — концентрация боли в одной точке, — и Ойкава рассеянно решает, что магия — та ещё сука. К черту приличия и романтизацию, эта хрень собирается убить его. — Увидимся на другой стороне, — шепчет он, а потом целует Иваизуми в последний раз. Это едва ли поцелуй — скорее знак прощения и прощания, — и Ойкава улыбается. Феникс слетает с неба. Всё заканчивается. /// Чтобы начаться вновь. /// — Тоору! — Ради бога, не вопи, — хрипло шипит Ойкава. Свет — что не удивительно — ослепляет. Он поворачивает голову с явным усилием. Боль колотится в каждой клеточке его тела. И в голове особенно. Восхитительно. Он бы предпочёл два похмелья, чем это. — Я позову врача, — торопливо произносит Иваизуми. Ойкава готов поставить свою жизнь — две жизни, ладно, — что он плакал. — Хаджиме, — зовёт он, смаргивая чёртов блюр с глаз. — Представляешь, а я, оказывается, родственник Учих. Иваизуми пялится на него невыносимо долгое мгновение — его волосы, спасибо богу, привычно колючие, никаких смущающих хвостов или чёрных одежд, — ладно, ему шло, но тем не менее, — а потом фыркает. Напряжение падает с его плеч. — Ну, если мы вернулись к этому, то ты будешь жить, — его насмешка полна любви и нежности. Ойкава хочет помахать на него рукой, но ему слишком больно. — А теперь врача, — решает он, — пока я не умер от боли. Иваизуми сразу становится собранным и серьезным, кивая. Ойкава вздыхает, глядя на свои руки. Правая абсолютно точно сломана, если он правильно оценивает состояние своего тела. Жить можно, но неприятно всё равно. Он шевелит кистью левой руки, а потом щурится. Ну, у него был очень реалистичный сон. Ничего страшного, если он притворится, будто действительно разыграл попаданчество в своё тело в другом мире — или просто другом времени, неважно, — и призовет огонь. Ойкава сгибает пальцы. У него перехватывает дыхание. Что-то восторженно-скулящее гудит в его груди. Крошечное пламя — остатки былого могущества, след на песке, смываемый водой времени, — слабо мерцает над его ладонью. (Ойкава подпирает ладонью голову, играя с волосами Иваизуми. Свет заходящего солнца делает его кожу карамельной. Земля на лугу медленно остывает. Всполохи магии мерцают в воздухе. Она, решает Ойкава, похожа на звёзды. — Хаджиме? — Что такое, ваше высочество Ойкава? Иваизуми сонно щурится. — Спасибо, что сдержал обещание. Тот ворчит что-то в ответ — мол, оно того не стоит, от тебя не отвертеться, — и Ойкава прячет улыбку, когда Хаджиме закрывает глаза, продолжая дремать. Конечно, Иваизуми не знает, о чем речь — и никогда не узнает. Это — подарок и проклятье Ойкавы, видеть будущее. Но через пару лет он сможет уйти спокойно, зная, что однажды — однажды, — с ними всё будет в порядке)