Only fools rush in

План был выдающимся. План был выдающимся, потому что Серхио был выдающимся. Но даже если потратить все время мира на то, чтобы рассчитать все возможные переменные, которые могут разрушить план, можно что-то упустить. — Прежде всего, я хочу принести свои извинения, это не самый лучший вариант окончания недели, — пока он произносил свою тщательно подготовленную речь, которая должна была успокоить заложников и заполучить их доверие, Берлин слушал как Рио и Денвер обходят группу людей с одинаковыми вопросами. — Имя и пин-код. Он пытался отдалиться от голосов и хныканья вокруг него, чтобы сосредоточиться на создании лучшего первого впечатления, которое только может произвести грабитель. — Меня зовут Мартин Берроте, и у меня нет телефона. Берлин никогда раньше не получал пулю в грудь, но в этот момент он был уверен, что никакая боль от этого не могла сравниться с тем ощущением в сердце, которое он почувствовал. Будто кто-то схватил его и сжал изо всей силы. Единственный раз, когда он чувствовал нечто подобное, был в тот момент, когда он покинул Мартина. Тогда он думал, что больше никогда не увидит своего друга. Тогда он решил, что все будет нормально, если он не выберется из Монетного двора живым. Возможно, чувство вины за разбитое сердце близкого человека, которое он пытался игнорировать, наконец захватило его и вызвало более физический эффект, чем бессонница и странное ощущение жжения, которое появлялось при мысли о той ночи. Или галлюцинации стали новым симптомом. Это должно было быть чем-то таким, потому что Мартин не мог быть здесь. Быстрый взгляд в то место, откуда раздался голос, разрушил его надежду. Невероятно. Берлин рассчитывал, что Мартин был где-то в Италии, исцеляя раны, а не в Испании, и уж точно не в Монетном Дворе. Было ли это совпадением, извращенной шуткой судьбы, каким-то божественным наказанием? Или все это было запланировано? Мартин каким-то образом узнал день, который Серхио выбрал для ограбления? Был ли он здесь, чтобы разрушить план, чтобы отомстить? Это не могло быть делом рук Профессора, он сам считал Мартина нестабильным и никогда бы не вовлек его в миссию. Берлин сделал мысленную пометку как можно быстрее узнать, как его друг оказался среди заложников. Его раздумья были прерваны голосом Денвера. — Как это у тебя нет телефона? — спросил он, разражённый попыткой обмануть их, не зная, что Мартин на самом деле говорит правду, наверняка оставив телефон в гостиничном номере. — Я имею в виду, у меня нет телефона сейчас. Вы понимаете это, или я должен сделать небольшую схему? — Мартин смотрел прямо на человека перед собой, несмотря на повязку на глазах. Инженер никогда не был способен принимать что-то без сопротивления, и это было качество, которое Берлин ценил в нем. К сожалению, непонимание когда стоит остановиться являлось еще одной его характеристикой. Следующие секунды прошли перед глазами Берлина будто в замедленной съемке. Денвер начал с того ужасного подражания умирающей гиене, которая умоляла кого-то прекратить ее страдания, или, как другие любили называть это, со смеха и, прежде чем кто-то успел отреагировать, прижал пистолет к шее Мартина, пока на лице Берлина застыла контролируемая улыбка. — Ты действительно думаешь, что можешь с нами связываться? Я не думаю, что ты заметил, что происходит. — Я просто ответил на вопрос, мистер Вор, — несмотря на то, что его держали под дулом пистолета, Мартин не показывал никаких признаков страха, и Берлин ничего не мог сделать с чувством гордости, но это маленькое шоу пугало остальных заложников, и пришло время остановиться. — Этого достаточно, джентльмены. Если он говорит, что у него нет телефона, значит его нет. Убери свою игрушку, Денвер, мы не хотим, чтобы кто-то пострадал, — Берлин заметил, как три пары глаз уставились на него после этого заявления. Ну, две пары глаз и одна повязка на глаза. — Почему мы должны ему верить? — спросил опешивший Рио, переводя взгляд с Берлина на заложника. «Потому что я его знаю» почти сорвалось с языка, но ему удалось вовремя одернуть себя. Как бы неприятно не было это признавать, Рио был прав. Мартин был заложником, и ему нельзя было доверять. Андрес доверил бы ему свою жизнь, но Берлин не мог это сделать. У Берлина была работа, и это было тем, что имело значение. Поэтому он должен был забыть все, что могло помешать. Включая Мартина. Особенно Мартина. — Обыщи его, если хочешь. Обыск показал, что Мартин говорил правду, как и ожидал Берлин, и план продолжился без инцидентов. Однако неприятное чувство в груди никак не уходило. Но игнорирование чувств было искусством, которым он овладел давно. Настало время следующего этапа, где концентрация была ключевым элементом. Токио, Рио, Денвер и Найроби расположились у дверей, ожидая полицию. — Две минуты, — Берлин повторил информацию, которую дал ему Профессор, и осмотрелся. Что-то привлекло его внимание. Повязка на глаза, лежащая на полу. Его натренированный глаз быстро узнал, какому заложнику она принадлежала. — Надень повязку обратно, — он не собирался спорить с Мартином перед всеми, поэтому повернулся лицом к дверям и своим коллегам. — Отпусти меня, — голос, осмелившийся не повиноваться его приказам, стал ближе, поэтому он снова подошел к Мартину и встал, глядя ему в глаза. Глаза инженера всегда были его одной из любимых частей Мартина. Они были, говоря совершенно объективно, одним из самых неотразимых произведений искусства, которые он когда-либо видел. То, как они демонстрировали каждую эмоцию, как они загорались каждый раз, когда он придумывал новые идеи для своих планов, как они были не окном, а дверью в душу Мартина, открытой и привлекательной. Те глаза, которые когда-то смотрели на Андреса с любовью и обожанием, теперь смотрели на Берлина только с болью, словно простой акт стояния перед ним причинял физическую боль. — Вернись туда, где был. — Нет, я хо… мне нужно уйти, — он понизил голос и продолжил почти шепотом. — Я знаю, что должно произойти, и я не думаю, что смогу пройти через это. Пожалуйста, Андрес. Я скучаю по тому, как звучит мое имя твоим голосом. — Не называй меня так. — Хорошо, тогда Берлин, отпусти меня, я не знаю, что ты думаешь, но это не какой-то план, чтобы помешать ограблению, это просто чертово совпадение. — Я не могу тебя отпустить, все заложники должны быть внутри, пока мы не уйдем. В этот момент первые признаки гнева стали появляться на лице Мартина. Небольшое покраснение, сжатые кулаки, потемневшие глаза. — Я не какой-то заложник. Да, это правда. — Нет, ты заложник. — Пожалуйста, ты знаешь, что не хочешь, чтобы я был здесь, — просьбы Мартина было все сложнее игнорировать, отчаяние проступало в каждом слове. — Я… Их разговор прервался звонкими звуками выстрелов. Берлин должен был сосредоточиться, он не мог позволить себе отвлечься и поставить все под угрозу. — Мистер Берроте, я предлагаю Вам вернуться на свое место, потому что я не хочу, чтобы кто-то был застрелен, — его безразличный тон вызвал ожидаемую реакцию, и Мартин снова встал с остальными заложниками. Причиненная лучшему другу боль не была важна, если это цена за то, что все пойдет по плану. В конце концов, он очень хорошо это понимал. Впоследствии, когда все остальные были заняты криками на Токио за то, что она облажалась и застрелила офицера, он воспользовался последним моментом и позволил себе быть Андресом, думая о словах, которые он хотел закричать с крыши этого проклятого здания или прошептать на ухо своей родственной душе. На одно мгновение он представил мир, в котором эти слова могли что-то изменить. Прости. Я люблю тебя.