Дай мне день на отдых, дай мне денег, дай мне слово,
Что мне не придётся пережить всё это снова.
—Чес, — громкий шепот разрывает звенящую тишину.
На улице, наверное, нет и четырех утра, а в комнате темно как в спичечном коробке. Парень нехотя раскрывает глаза, и постепенно все органы чувств после короткого сна запускаются вновь. Он с отвращением думает, что все-таки с появлением Глэма вонять в комнате стало сильнее. Развернувшись в полоборота Чес не находит его на отведенном ему для сна матрасе и выругивается сквозь зубы; но еще через полминуты, когда глаза достаточно привыкают к темноте, он видит лохматую копну волос в углу за шкафом и подползает к нему.
Вот уже месяц Глэм живет с ним и за это время попытки Чеса успокоить его после очередного кошмара стали стандартной процедурой. Глэм всегда оставался сильным, несмотря на всё происходящее с ним (и Чес уверен, что знает лишь меньшую часть того, через что ему пришлось пройти), но после того внезапного решения уйти из дома парень действительно сам не свой: шарахается от собственной тени, что-то неразборчиво мямлит во сне, может зависнуть на несколько минут просто глядя в одну точку и в общем здорово пугает своего друга, а по совместительству и соседа на неопределенный срок.
Чес окидывает его взлядом, и по его позвоночнику пробегает противная дрожь: пальцы Глэма намертво вцепились в колени, а широко раскрытые глаза уставились вникуда (Чес предполагает, что еще немножко, и они точно засветятся в темноте, словно чертовы фонарики). На одном его запястье страшные шрамы и малиновые царапины, а на другом ручкой с черничным запахом выведены какие то слова. Глэм выглядит действительно жутко в его старой белой рубашке и с ничего не выражающим лицом.
— Эййй чуваак, порчу на тебя твой папаша навел что ли, — несмотря на шутливый тон, он обеспокоенно вглядывается в лицо Глэма, пытаясь понять, что происходит у того в голове.
— Знаешь, все могло бы быть иначе. Эти сны. Я не знаю, поступил ли я правильно… Я не могу отпустить прошлое. — Глэм говорит отрывками, и его по-настоящему искренний тон обжигает Чеса.
Он усаживается рядом, прижимаясь своим плечом к его, стараясь подарить тепло и заботу, показать что он рядом, показать как же много этот катастрофичный мрачный парень стал значить для него за эти несколько месяцев. Пожалуй, он ни разу не испытывал такого к своим мимолетным пассиям, и ни разу ему ещё не приходилось поддерживать кого то настолько сломленного и уставшего.
(Настолько похожего на него)
—Жизнь это не партия игры на гитаре, ты не можешь сыграть заново, если не получилось. — Слова, совсем несвойственные ему, даются настолько неожиданно легко, что Чес не успевает их обдумать.
Он до боли прикусывает губу, ожидая хоть какой то реакции.
Несколько минут в комнате стоит мертвая тишина, и когда Чес уже не рассчитывает получить ответ, Глэм произносит:
— Прошлое должно остаться в прошлом?
— Это, понимаешь, пройденный этап. Как бы больно ни было, дальше будет легче. Фу, звучит так пошло. Ты ведь знаешь, я не мастер поддерживать.
На несколько минут разговор снова прекращается. Кажется, Глэм обдумывает его слова. А Чес чувствует себя до чертиков глупым, и чувство вины за то, что он не может помочь единственному дорогому человеку в своей жизни, вгрызается в него маленькими острыми зубками.
— Ты действительно стал для меня семьей, Чес. Мы пройдем вместе через это дерьмо, ведь так?
— Да… Я имею в виду…Черт тебя дери, конечно, как ты можешь спрашивать об этом? Мы построим новую жизнь, и ты будешь счастлив. Обещаю.
Голос Чеса звучит так честно и уверенно, что Глэм не может не верить ему. Он наконец отрывается от бессмысленного созерцания плаката на стене и смотрит на него. Их взгляды встречаются, и Чес видит в его глазах слезы. Будто устыдившись внезапного проявления эмоций, Глэм резко отворачивает голову к стене.
— Хэй, ты можешь больше не прятаться. —Чес мягко касается плеча Глэма. — Если хочешь, я могу поплакать с тобой, ох уж эта братская солидарность, знаешь.
Глэм горько усмехается и наконец полностью разворачивается. В его взгляде немая благодарность, и дыхание Чеса срывается от внезапно нахлынувшего порыва нежности и преданности («На меня никто не смотрел. Так» — мелькает вдалеке мысль). Он медленно протягивает руку к чужой бледной щеке и стирает с нее слезы. Глэм прижимается лицом к его плечу и всхлипывает. А Чесу почему-то вовсе не противно от влаги на своей шее. Он протягивает руку и медленно проводит по чужим волосам, пропуская жесткие пряди сквозь пальцы, и в этом жесте больше интимности чем в каком-либо сексе. Чес чувствует себя нужным и действительно важным. И мысль о том, что он является для кого то долгожданной опорой, делает его действительно счастливым.
Глэм поднимает голову и не разрывая зрительного контакта шепчет:
— Знаешь, я действительно хотел бы поцеловать тебя.
Чес отстраняется так резко, словно его окатили ледяной водой. Происходящее начинает казаться ему все более нереальным, и прежде чем он успевает что либо ответить, Глэм подается вперед, накрывая его губы своими. Между ними будто наконец разрушены последние стены, и Чес несмело отвечает на поцелуй, обхватывая шею
друга рукой, будто боится, что как только он отпустит его, тот растворится, словно видение.
Внезапная эйфория охватывает Чеса, и он, кажется, чувствует, как взрываются фейерверки в его животе. И перед этим чувством отступают и боль, и вина.
Их поцелуй соленый из-за слез, а Глэм пахнет кофе и хроническим недосыпом, он холодный, словно чертов вампир. И, откровенно говоря, выглядит так, будто сбежал из фильма про дракулу (Чес посмотрел его в детстве, втайне от родителей, и еще долго после этого спал с включенным светом).
Разорвав поцелуй, они сталкиваются лбами и никак не могут надышаться общим воздухом. С их щек все еще стекают уже остывающие слезы, но боль, кажется, постепенно выветривается из сердец. Ни у кого из них нет сил на смущение, они словно сделали то, что должны были, и этот поцелуй показался обоим таким правильным. Чес решает, что они поговорят об этом завтра.
— Вместо твоего обоссаного матраса могу предложить лечь со мной, но только если пообещаешь не выбить мне глаз локтем. Да-да, я видел, как ты дергался во сне.
Глэм улыбается и кивает, отчего несколько непослушных прядей волос падают ему на глаза, и это придает его виду еще большей нелепости. По телу Чеса расползается тепло, подобно сигаретному дыму, а в сердце трескается лед, и тает его собственный северный полюс.
Они заваливаются на небольшую кровать, и Чес вздрагивает от прикосновения холодного тела.
— Что-то не так?
— Ты типа пиздецки холодный.
— Если хочешь, я могу лечь обратно.
Чес действительно пугается того, что Глэм может вернуться на пыльный матрас, и нарочито небрежно шепчет:
— Нет. Вообще-то нет. Меня все устраивает.
(Все-таки со своим образом вечного пофигиста он расстаться не может)
За окном светало, и шумел ветер, а на душе у Чеса пылал мед и наивное детское.
P.S. За ту ночь Глэм успел два раза стянуть с него одеяло и один раз ударить рукой по лицу, но Чес решил, что это стоило того.
Завтра понедельник, значит я усну один.
Завтра новый день — в нём места нет для двоих.
