первая смерть

— Сильвия, Сильвия, Сильвия. Приглушённые шаги доносятся до слуха из коридора. Коридор близко. Очень близко. — Сильвия. Чужие губы шепчут грязно, мокро и жарко, и холодные руки больно бьют по горячим щекам. «С-с-сука» срывается с губ прежде, чем глаза открываются хотя бы наполовину. Под спиной — холодный линолеум кухни, затылок упирается в плинтуса, и затёкшие от неудобной позы ноги отзываются ноющей болью. Сильвия — девочка из приличной семьи, Сильвия — девочка из твоих счастливых воспоминаний. Бантики, косички, белые гольфы — «первый раз в первый класс» и чёрный сарафан. — Ты опять уснула на кухне, — шепчет Вивьен, помогает встать и усаживает на табуретку. Приносит стакан, грязный и заляпанный, как будто не видавший мыла годами. Сильвия наощупь берёт его и жадно пьёт — в стакане кровь, сцеженная и почти что свежая. — Ты убила человека? — Нет, солнышко, — Вивьен садится на колени перед ней и гладит её по щекам (которые била пару мгновений назад), — пей спокойно, моя хорошая, моя милая, моя девочка. Кухня такая же грязная, под ногами валяются крошки и комки пыли, и Сильвия поджимает ноги под себя, как будто под нею — чан с кислотой, и табуретка её спасёт от неминуемой гибели. Она ставит пустой стакан на стол, и тот с громким звуком проезжает по клеёнке, липкой от материала и чего-то пролитого. Пахнет сыростью и затхлостью, и пора бы уже открыть окно, но Вивьен отмахивается — москитной сетки нет, и, не дай бог, комары налетят на свет от тусклой лампочки посреди маленькой кухни. У Сильвии в глазах всё плывёт, и даже кровь не приводит её в чувство — голова кружится, и хочется блевать до звёздочек в глазах и полного душевного очищения. «Вот же блять», — думает она, но с табуретки не встаёт, и только сверлит взглядом дребезжащий старый холодильник. Вивьен закуривает какую-то дрянь и выдувает дым в решётку вентиляции. Соседи уже давно не жалуются — привыкли. Вивьен — та самая тётушка, которая на любом семейном застолье рассказывает истории безбашенной юности, разрешает детям таскать конфеты и спаивает подростков, пока мать не видит. «Хочешь, научу тебя курить?», «мы с твоей матерью однажды сломали батин жигуль», «согласна, Рома был редчайшим мудаком», «на, пей, пока мать не видит». У Вивьен красивая укладка, красная помада и целый арсенал оружия в сумочке. Когда-то Вивьен выглядела так, как будто сошла с обложки глянцевого журнала, но жизнь — штука непредсказуемая, даже когда у тебя есть деньги. Особенно, когда у тебя есть деньги. — Может, сходишь в магазин? У нас кончилась еда. Вивьен стоит на стопке каких-то газет, чтобы дотягиваться до вентиляции и выдыхать дым прямо в неё. На ней надета странная леопардовая туника, выуженная из недр покосившегося шифоньера, такая, каких уже никто не носит сто лет. Она еле доходит до середины бедра, а когда Вивьен привстаёт на носочки после очередной затяжки, то поднимается ещё выше, и обнажает то, что уже близко к запретному. «Ей бы чулки сюда», — думает Сильвия и захлёбывается слюной. «Да, конечно, схожу», — имеет в виду она, когда кивает головой и встаёт с табуретки, опуская ноги на линолеум, липкий и холодный. Следующие десять минут она блюет в туалете, держась руками за кафельные стены, потом умывается в ванной, собирает волосы в некое подобие пучка, и красится. Красится долго, тщательно и абсолютно по-блядски. Тонна тонального крема (тюбик уже на исходе, надо было нанести поменьше), ярко-фиолетовая помада, стрелки в пол-лица и тушь комочками. — Какого хуя, Сильвия? — спрашивает Вивьен, уже успевшая сесть на кухонный стол по-турецки. — Ты идёшь в магазин, а не на трассу. А ещё на улице темно, так что ты изводишь свою тоналку зря. Сильвия обиженно фыркает и выходит из квартиры. На лестничной клетке у неё снова кружится голова, а ещё тут даже грязнее, наверное, чем в их квартире. Облезлые стены, покорёженные перила, и Сильвия спускается, стараясь не перешагивать через две ступеньки сразу — не хватало ещё распластаться в засранном подъезде, рядом с мусоропроводом. Хотя, наверное, если удариться головой об бетон или об острый край мусоропроводной крышки, смерть будет быстрой и безболезненной, — думается ей. И на её труп будет смотреть котёнок с прошлогоднего календаря, висящего на стене лестничной клетки. «Я никогда не умру, — говорит Сильвия котёнку, — так что хуй те». Сильвия проходит мимо, бросая взгляд на скучный интерьер. Котёнок с выцветшего календаря провожает её безучастным выражением мордочки и гробовым молчанием. На лестничном пролёте между первым и вторым этажами выкручена лампочка, но свет от уличного фонаря пробивается через заляпанное окно, так что в общих чертах путь проглядывается сносно. На подоконнике стоят фиалки в битых горшках, которые все используют в качестве пепельниц — если собрать все бычки и провести ДНК-тест, то Сильвия готова поставить, что не меньше половины будут хранить генетический материал Вивьен. Света в пролёте недостаточно, чтобы чувствовать себя спокойно, и Сильвии мерещится всякая страшная хуерга, типа перекошенных рож из фильмов ужасов, возникающих из темноты. Воображение лихо разрисовывает, как из-за угла вылезает жуткая хрень и тянет к ней свои костлявые лапы, поэтому Сильвия в три счёта пересекает первый этаж и выпрыгивает из дома. По пути в круглосуточный её выворачивает второй раз, и на улице так тихо и темно, что воображение снова подкидывает ей кадры страшных фильмов. Перед глазами тут же всплывают адские образы монстров, дергающихся в агонии, и где-то над ухом Сильвии разносится хрип и стон, и Сильвия садится на землю и закрывает голову руками. «Все бы отдала, всё, всё, сама бы продалась какому-нибудь мужику, как дешёвая проститутка, навсегда, навсегда, только бы не видеть, не видеть», — проносится в мыслях, а когда она открывает глаза, вокруг никого нет. И за поворотом маячит вывеска магазина. Сильвии ещё даже двадцати нет, и вся её жизнь — сплошной ночной кошмар и глубинные страхи. Перспективная девочка, старательная и упрямая, хоть и полнейшая дура. Сильвия возвращается домой с шуршащим пакетом продуктов, и в голове крутится странная психоделическая музыка, когда она заходит в квартиру. Вивьен не встречает её, Вивьен-вечная-усмешка, Вивьен-холодная-неприступность. Вивьен будет часами пялиться на огромную икону, занимающую приличную часть от обглоданной стены, шептать «господи, как же надоело питаться крысами» и курить. Она будет красить ногти фиолетовым лаком, стоять на заголовках «комсомольской правды» и выкидывать бычки в раковину. И её будет тошнить от этой жизни. Однажды Сильвия приходит к ней, ложится рядом, обвивает ногами за талию и спрашивает: «Кто мы?» Кто мы? Простой, детский, наивный вопрос, заставляющий лёгкие Вивьен сбиться с ритма вдохов и выдохов. «Вампиры, детка», — шепчет она Сильвии и гладит её волосы. Вампиры — ночные вылазки, сбивающееся дыхание, стаканы с кровью. Вампиры — острые клыки, расширенные зрачки, бледные лица. Я тебя укусила и посвятила — теперь ты тоже вампир. Спи, солнышко. «Я хочу крови», — хнычет Сильвия, царапая ядрёно-розовыми ногтями талию Вивьен. «Человеческой! Пожалуйста! Ты приносишь одних крыс. Это мерзко. Ты знаешь, что они едят? Мусор!» Вздох. Вивьен смеётся хрипло, обнажая клыки и влажные дёсны, растягивая бескровные губы в улыбке, за что получает от Сильвии тычок ногтем в поясницу. Вивьен — симулякр, копия прежней себя, бледная, осунувшаяся, почти что жалкая. Прозрачно разведённая гуашь с редкими вкраплениями цвета (фиолетовый лак), водянистые смыслы, бесцветные голоса. Рядом даже светловолосая Сильвия кажется яркой звездой. Сильвия, когда-то бывшая янтарным мёдом, выцветает так же быстро, как и её шмотки, раньше яркие и притягивающие. У неё в тонких руках нет артерий — одни вены, кислородно-красной крови тоже нет, и кажется, не было никогда. Сильвия спит на старом диване, наблюдает первые за свою жизнь красочные сны: обрывки солнечного прошлого, спрятанного глубоко-глубоко под слоем напыления. Ей снится мать, заботливыми руками разливающая оранжевый суп по тарелкам, и ей мерещится запах — день в деревне, свежий хлеб, вкусная еда, деревянный стол, кружевная скатерть, уют и свобода цвета охры. Ей снятся вечерние прогулки, прыжки в крапиву на спор, костры в августе, чернильное небо со всполохами звёзд, и всё такое реальное и ощутимое, руку протяни и окажешься там, в беззаботном детстве. Но просыпаться ей всё равно приходится в глубине спального района, в грязной квартире с низкими потолками, закрытым окном и такой старой мебелью, что она грозится расслоиться в пыль от одной неудачной фразы. И она просыпается. Всё вокруг кажется плоским, страшным и нереальным, любое прикосновение отзывается в мозгу с запозданием в доли секунд, и единственный человек, который может ей помочь — Вивьен. Дорогая. Любимая. Спасительница, разрушительница, не сумевшая сберечь ни себя, ни свой облик. Вивьен отыскивается на кровати, сидящая в окружении крысиных трупов, шуршащих пакетов и пепла. В её зрачках умещается столько, что всего и не поймёшь, и она поднимает свой расфокусированный и заторможенный взгляд на Сильвию, так и топчущуюся в проёме двери. — Иди ко мне, солнышко. И Сильвия повинуется — вокруг всё как в замедленной съёмке, в неудачно рассказанной сказке. Всё вокруг заляпано крысиной кровью, под ногами хрустят крысиные позвонки, стены состоят из отравы для крыс — крысы, крысы, крысы, повсюду, везде, и потолок опускается ей на плечи. На Сильвии из одежды только ядрёно-розовый лифчик из детского отдела. Она несмело придвигается к Вивьен и садится ей на колени, обхватывает руками шею и хнычет прямо в слуховой отдел мозга: «холодно, холодно, хочу крови, человеческой, есть хочу, страшно», и Вивьен только расслабленно улыбается. — Хочешь крови, да? Вивьен на ощупь нашаривает какой-то пакет, выуживает оттуда белую таблетку, кладёт её послушной Сильвии прямо на центр языка и легко хлопает её пальцем по нижней челюсти, чтобы та закрыла рот. И Сильвия тонет. Чувства обостряются, обнажаются, и в её зрачках уже немного больше, чем вселенная со всеми её крысами, людьми, и спальными районами. Всё перестаёт быть важным — ни губы Вивьен, некстати оказавшиеся где-то на шее, ни пружина матраса, неровно торчащая где-то у изголовья (надо быть бдительной и не лечь на неё). Очертания предметов размываются, чернильные пятна вьются на периферии зрения, руки подрагивают от нахлынувшего. Сквозь слёзы Сильвия видит крыс — они сыпятся с потолка, сбегают по стенам, их хвосты щекочут ей поясницу, и вокруг всё начинает пропитываться крысиным ядом. Всё-всё: и раскалённые руки Вивьен, и холодный матрас, и тёмные кудри, возникающие из ниоткуда и лезущие в глаза. Красным сигналом пульсирует крик, тонущий среди нейронов мозга. «Бежать и не оглядываться!». Сильвия заваливается на спину, Вивьен оказывается где-то сбоку, и её руки сжимают девушку в плотном кольце огня. Сильвии жарко, жарко, под боком невыносимо жжёт, и она задыхается и жадно ловит ртом воздух, когда жалящее, огненное прикосновение чувствуется на животе. Она шепчет: «господи, господи, помоги нам, господи», и в рот набивается тяжёлая пыль, так, что языком ворочать становится трудно. Всё вокруг — и мебель, и стены, и даже клятые окна без москитных сеток, — в огне, горит и плавится под натиском адского пламени, расползается по полу, как пролежавшая на солнце резина. Всё вокруг быстро вращается и оседает, и пахнет горелыми костями и палёной крысиной шерстью, и опять эти долбаные крысы, и Сильвия зажмуривается, чтобы не видеть всего, а только чувствовать. Чувствовать, как Вивьен обвивает свои руки вокруг неё, будто варит в кипятке, слышать, как она шепчет неразборчиво свои колкие фразы-шипы, и целует в раскрасневшуюся щеку. И всё вокруг колется, жжётся, палит, режет и болит, и крик застревает где-то в горле, Иисус и Мария, боль и унижение. По щекам стекают слёзы, охлаждая горячее, остужая раскалённое, успокаивая бушующее, а Вивьен нежно дует на подрагивающие веки, царапает зубами скулы и гладит-гладит-гладит. Сильвия закрывает глаза. Всё растворяется в персиковом рассвете, накрывающем город. Сильвии хочется крови.