Секрет в твоей груди

      Сжимать бледную руку того, кого, казалось бы никогда и ни за что не должно касаться что-то столь ужасное, как болезнь — невыносимо горько и больно. Сердце разрывается на несколько миллиардов кусочков от одного только взгляда на это измученное лицо, искривленное гримасой истинного непонимания, почему на него так смотрят. Действительно, а как еще смотреть на такого прежде яркого и радостного парня, который слишком долго хранил в душе такую боль? Разрывающую разум и сердце боль. Язва бабочки — это совсем недетские шутки, и всем это прекрасно известно.       Неизвестно, как после такого количества язв Каминари еще жив. Это чудесное чудо сия вселенной, и Мидория, прежде не верящий во все проявления судьбы и Бога, благодарил их за такой подарок. Каминари еще жив. Он успел повидаться с ним. Пусть в больнице и с помощью грязных махинаций с причудой Шинсо, но все-таки успел.       Почему он раньше не разглядел под длинными воротниками черные язвы? Изуку мог успеть и раньше, мог забить тревогу на всю чертову школу, но он по глупости не увидел. Не захотел думать над тем, кому принадлежали те белые бабочки в пришкольном лесу, что медленно кружились в незамысловатом танце. Парень и подумать не мог, что они вырвались прямиком из души жизнерадостного на вид извращенца из их общего класса. Казалось бы, почему? Почему именно у него такая болезнь и почему бабочки вновь и вновь вылетали наружу через яремную вырезку, оставляя за собой лишь чернеющие язвы? Почему именно Каминари?       Изуку не знает. От этого душа разрывалась на куски, словно от длинных острых когтей или ножей. Больно. До дрожи во всем бренном теле больно. Мидория не хочет видеть это постепенно бледнеющее лицо. Не хочет слышать хриплое дыхание и крики врачей за запертой дверью. Казалось, что вот-вот и дверь выбьют и проникнут в палату. Осталось совсем мало времени, а Изуку не мог выдавить из себя ни слова.       Посещать пациентов с тяжелой стадией «язвы бабочки» строго-настрого запрещено, а Изуку проник в палату, пред этим заперев эту чертову дверь изнутри. Ему пришлось умолять Шинсо помочь ему проникнуть в палату под риском того, что из-за это у них обоих должны были быть проблемы. Но как по-другому они могли, как могли не попробовать попасть в палату? К Каминари. Изуку не простил бы себе, если бы не увидел парня собственными глазами, а не только из рассказов перепуганных одноклассников.       Парень до самого конца не верил в то, что все рассказы оказались правдой, и Каминари просто с душераздирающим воем упал на колени посреди коридора, испуская из души белого паразита, что упорхал через открытую форточку. Это так нечестно, ведь частичка этой самой души покинула тело хозяина. Собственного живого хозяина. — Зачем? — сквозь шепот, спрашивает Денки. На лице была легкая улыбка, что только больше терзало душу Мидории.       Каминари выглядел таким хрупким и слабым, как никогда прежде. Белые тона больничной палаты совсем ему не к лицу. Да и в целом бледность не было идеальным тоном для этого парня. Пусть все вернется на круги своя и Каминари Денки вновь засияет яркой молнией на чертовом поблекшем во мраке небе! Без него небо их академии не будет таким, как раньше. — Молчи, просто молчи, — он лишь сильнее сжал бледную руку, тем самым мнимо пытаясь хоть немного согреть ее, — ты не должен умирать, слышишь? Просто прекрати выпускать этих бабочек и живи!       Почему Мидория так остервенело пытался увидеться с Денки для него самого было самой настоящей тайной. Просто хотел увидеть его и все. Он готов был пойти на все возможные риски, лишь бы взять парня за руку и услышать его голос. Слабеющий и хриплый, но все равно его голос.       Сам Каминари же упрямо молчит все с той же легкой улыбкой. Он знает, что во всем виноват лишь он один, ведь молчал. Молчал о своей неожиданной влюбленности в одноклассника - восходящей звезды и просто прекрасного человека, умалчивал о своих болезненных темных мыслях и страданиях, а в последствии о бабочках и немых криках в собственной комнате каждую чертову ночь. Судя по поверьям, в яремной вырезке находится душа человека, а бабочки — это жизненные силы или частички этой самой души, что с каждым нервным срывом покидают тело, сопровождая все это невыносимой агонией всех имеющихся язв вместе с только образующейся. Казалось бы, что это все лишь глупости, сплетни какой-то маленькой девочки, выдумки больной фантазии, но Денки чувствовал это постоянно.       Он с нервным смешком всегда подмечал про себя, что язвы при прикосновениях к ним совершенно ничего не чувствуют, словно кожа в тех местах отмирает и чернеет.       Каминари Денки болен язвой бабочки — жалкое зрелище. Вся яремная вырезка сплошь была наполнена небольшими мертвыми язвами. И теперь он лежит на больничной койке, задыхаясь от внутренних судорожных рыданий и истошных криков истинного страха и содрогаясь от мысли, что силы окончательно покинули его вслед за бабочками, и вскоре и душа окончательно покинет бренное тело глупого подростка. А он так и не признался парню, что заполнили его мысли одним лишь собой, в собственных глупых чувствах. Глупых ненужных подростковых чувствах.       Но знал ли он, что чувства эти были к какой-то мере взаимны? Жаль, что совсем нет.       Понял это парень только тогда, когда почувствовал горячее прикосновение к своей руке, увидел обеспокоенные нефритовые глаза напротив койки и услышал крики за дверью. И свое тихое «зачем» он произнес в надежде услышать столь необходимые слова о нежности в душе возлюбленного парня. Но он не услышал. Горечь появилась во рту, и Денки поджал нижнюю губу, чтобы не разрыдаться прямо на глазах у Изуку. Может действия гораздо красноречивее, чем обычные слова, но он хотел их услышать. Действительно хотел, как ничего больше в этом мире. — Зачем? — снова с некой надеждой повторил Каминари и, казалось, что в глубине медовых глаз что-то загорелось.       С каждой секундой давление в комнате все больше и больше ощущалось, а за дверью крики становились все громче и агрессивнее. Времени совсем нет, а они так и не сдвинулись с мертвой точки. От безысходности в горле пересохло, и теперь была очередь Изуку хрипеть: — Зачем не страдать? Ты серьезно, черт возьми? — а ведь он знал, что парень спрашивал совершенно не о том, — я… я не хочу видеть твоих бабочек, тебе ясно?       Каминари молчал. Шинсо продолжил: — Почему ты вообще начал покрываться бабочками, Каминари? Ты же никогда прежде не переживал о чем-то настолько сильно! Тебе девушки отказывают или что? — он уже начал незаметно для себя повышать голос и сильнее сжимать руку, которая сейчас расценивалась, как некое сокровище, единственная ниточка, что связывала явь и самый страшный кошмар, — я не понимаю… не понимаю… не хочу понимать… я не вижу в этом смысл!       И снова молчание, и тогда Мидория решился сказать то, чего так жаждал услышать Каминари, про себя лелея надежду на ответы на свои вопросы. Он слегка склонил голову и сквозь полушепот произнес: — Я люблю тебя, а ты просто молчишь и улыбаешься, — смотреть на одеяло было легче, чем в прежде живые и наполненные энтузиазмом глаза, — почему же ты молчишь?       Сквозь смех, Каминари сказал, что просто не хотел быть тем, кто разрушит чужую жизнь из-за своей болезни. Не хотел доставлять неудобства своими глупыми чувствами и в целом просто боялся. Это смазанное ответное признание в любви невольно вырвало из Денки некий смешок. Не так он все себе представлял. Далеко не так.       А ведь чувства Каминари все это время были взаимны. Не значит ли это, что он идиот? Определенно, он полнейший придурок, что упустил свое счастье из-за собственных глупых мыслей.       Он такой жалкий. . .       Но как же жаль, что все встало на круги своя только накануне конца. Последнего вздоха перед выбиванием злополучной двери. Перед пронзительным криком одного подростка, который только что потерял кого-то очень важного из-за болезни. Из-за последней бабочки, что трепетно вылетела на свободу через открытую форточку в палате.       Как жаль, что белые бабочки живут всего три дня. А это значит, что последняя часть души Каминари Денки проживет еще столько же.