Больше

Гон просыпается с ощущением чужой крови на своих ладонях. Когда он вскакивает и неосознанно вытирает руки о белоснежные простыни, не оставляя никаких следов, щеки огнем жгут дорожки несуществующих слез, которые он принимается размазывать дрожащими от долгого бездействия пальцами, а плечи, скрытые больничной пижамой, кусают обжигающие порывы ветра, стремительно слабеющие. На мгновение оглушенный невероятной тяжестью, призрачно давящей на голову, Гон вцепляется в короткие иглы волос, но не обнаруживает ничего необычного. Откидывает одеяло и с любопытством оглядывает собственное тело, такое маленькое, но полыхающее жизненной силой как никогда. Подносит к глазам руки, смуглые, сильные, без единого шрама и малейшей царапинки, сжимает ладони в кулаки. И с досадой провожает новое, не испытываемое ранее и теперь ускользающее ощущение, с которым пару минут назад проснулся — он ведь еще не успел его распробовать. Из-под пальцев змейкой выскальзывает тонкая полоска крови: надо же, не рассчитал силу. Хлопает дверь. — Гон-сан! Поверить не могу, вы наконец… очнулись! — семенит к нему сияющая медсестра. Но тут же отшатывается со смешанным выражением тревоги и доброжелательности на лице. — С вами все… в порядке? Гон осматривает себя уже с недоумением: согревающее и оберегающее бесцветное пламя, последние два года привычно оборачивавшее тело уютным коконом, никак не хочет зажигаться. Волны силы и энергии, хлещущие неостановимым потоком, почему-то не выходит подчинить своей воле и обратить в знакомую управляемую форму. — Мне говорили, вы несколько недель находились в коме, и сюда никого не допускали, а потом весь город как тряхнуло, вот и… — Медсестра неуверенно привлекает внимание пациента, с трудом двигаясь под давлением чудовищной ауры. — Но теперь, кажется, все хорошо, чудо, не правда ли? Она взмахивает головой, пытаясь избавиться от наваждения, и приседает возле постели. Гон медленно переводит взгляд на девушку и восстанавливает в памяти последние недели. Мир вокруг кажется нереальным, он словно всю жизнь смотрел на него иначе. Будоражащее ощущение, развеявшись поначалу, закипает в крови вновь, зовет и просит. Страшно пугает и не менее безумно влечет. — Камень, ножницы… Он привычным жестом вкладывает одну руку в другую и силится сконцентрировать требующую высвобождения энергию в кулаке. — Бумага? — будто спрашивает он не то самого себя, не то девушку, прежде чем обрушить удар на ее голову. Он… делал это раньше? Когда его руки окрашиваются уже настоящей чужой кровью, липкой, приторно-алой в свете больничных светильников, Гон не спешит пачкать ею простыни. Он долго вглядывается в изменчивые отблески, пляшущие в глубине брусничных капель, и с извращенным любопытством пытается раскопать в своем сердце хотя бы нотку чувства, которое, кажется, охватило бы все сознание, окажись здесь вместо него тот Гон, что занимал его место недели, месяцы, годы назад — на протяжении всего существования. Но упирается в смутную догадку, что прошлый Гон в такой ситуации никогда не оказался бы. Наверное. Новому Гону, настоящему, оказывается, нравится убивать. Затрачиваемая на это энергия не расходуются, напротив — множится, а непознанные ранее впечатления будоражат. Оно и неудивительно, ведь Гон никогда не позволял себе заходить так далеко, даже не допускал подобной идеи, с детства заклеймив применение излишней грубой силы как недопустимую меру. И он никогда не посмел бы подумать, что Мито-сан могла в чем-то ошибиться. Может быть, она тоже просто… не пробовала. «Как вы можете убивать беззащитных незнакомых людей?» — спросил Гон у Куроро, во второй раз попав в лапы Пауков. И не получил ответа, что лишь распалило его жажду правосудия. Но однажды принцип всепрощения столкнулся с принципом справедливости, и один из них взял верх. Питу — так, кажется, звали ту химеру. Да, Гону понравилось убивать. И поэтому теперь ему хочется еще. Взгляд задумчиво гуляет по окружению: белые стены, белый пол, красные руки, красное тело, белая дверь. Открытая белая дверь. Гон осторожно, не доверяя своим же движениям, поднимается. Нет, так не пойдет: склизкая жидкость на коже холодеет, загустевает, покрывается темной коркой, и это неприятно. Белоснежное одеяло наконец получает свое. Белый коридор, белый свет, белая скамья. От скамьи сильно пахнет чем-то головокружительно знакомым, даже почти что родным; запах въелся в стены коридора и теперь перемешивает мысли в голове Фрикса. Он, склонив голову к плечу, замирает, заново впитывая скопившиеся за два года впечатления, как вдруг череду вспыхивающих перед глазами образов прерывают отдаленные шаги. Гон не способен описать свои ощущения, но он твердо уверен, что у этих шагов точно такой же запах. И сейчас преображению убеждений в факты мешают только несколько изгибов коридора. Киллуа не обладает таким же острым чутьем, а потому он поднимает голову лишь тогда, когда Гон окликает его по имени — тихо, вопросительно, неуверенно. Останавливается. На больничной пижаме — фейерверки алых брызг, в воздухе — волны тяжелой глухой угрозы, однако Золдику некогда отвлекаться на детали, и он срывается с места, всхлипывая, бросается в объятия друга. Но стоит ему приблизиться, как цепкие пальцы сковывают его плечи, не позволяя сдвинуться ни на сантиметр. Медово-янтарные глаза впиваются в льдисто-голубые, пока взгляд Киллуа мечется по лицу напротив, обнаруживая для себя нечто новое, незнакомое. Что-то, что заставляет его забыть о попытках шевельнуться, забыть о бесконечных и бессчетных ночах, которые он провел в этом коридоре, о мыслях о всех возможных и невозможных итогах их дружбы, черными птицами круживших под этим самым потолком. Потемневшие карие глаза смотрят прямо, но будто бы сквозь Киллуа, и тот, утонув в этих обманчиво спокойных омутах, инстинктивно дергается, когда Гон притягивает его к себе и сталкивается с ним губами. Крепко сжатые пальцы на плечах не позволяют отстраниться, и Киллуа совершенно теряется в ощущениях, чувствуя, как подкашиваются ноги. Он обмякает в чужих руках, становясь полной противоположностью требовательному и прямолинейному Гону. — Странно, — произносит тот после, отклоняясь и облизывая губы. — Почему я не мог сделать этого раньше? Все так просто. На его щеках блестят размазанные слезы Киллуа. «Это не тот человек, которого я знал». Киллуа отстраненно наблюдает, как Гон с улыбкой прыгает к Леорио. «Вернее, я совсем не знаю его», — думает охотник, потому что видит, как изменяется взгляд друга, когда его руки обвиваются вокруг шеи рыдающего от счастья Паладинайта. И на мгновение Золдику кажется, что Гон снова сделает что-то абсолютно ему не свойственное — он даже не смеет предполагать, что именно могут сулить всем присутствующим эти темные глаза. Но непредсказуемое нечто, таящееся в их янтарном пламени, однозначно его пугает. «Еще раз попытаешься замедлить нас, я убью девчонку», — такими словами Фрикс пригвоздил к земле Питу, в тот же миг предав свой самый главный и, казалось, непоколебимый принцип. В миг, когда что-то глубоко внутри его сердца наконец надломилось. Надлом разошелся глубокими трещинами с первым «камнем», сокрушившим королевского стража, и это что-то с треском переломилось пополам с последним ударом по голове химеры. Киллуа, протиснувшись сквозь собравшуюся толпу, выглядывает из-за плеча Морау, чтобы видеть происходящее в нижней части зала. «А ведь его первой жертвой мог стать он, — косится Киллуа на здоровяка. — Многое ли Гон помнит из нашего путешествия в НЗЖ? И тот ли Гон вернулся назад?» Охотник задумчиво наблюдает за тем, как друг впервые за добрый десяток лет встречается с отцом: без слез, без вопросов, без извинений и обещаний — Гон изучает Гинга, холодно и прямо. «А смогу ли я в случае чего остановить его так же, как в Горуто?» И то, как изменилась походка Гона, способен заметить один лишь Киллуа. Каждый его шаг отдается в голове Золдика резким грохотом часовой стрелки, отсчитывающей секунды от одного поворота коридора до следующего, от первой их встречи до той минуты, когда любые колебания воздуха потеряют какое-либо значение и утонут в рокоте переливающейся по венам чудовищной силы. Непринужденный смех Гона, когда он шутит о том, что успел соскучиться по жизни, оседает в легких тяжелым серым осадком. Улыбка — одновременно такая знакомая и безумно чужая; лучистый взгляд, пылающий не жизнелюбивым и по-детски буйным огнем, а удушающим жаром, диким, неостановимым; движения, не отрывочные и энергичные, как раньше, а настолько уверенно плавные, что создается впечатление, будто после каждого взмаха жилистой загорелой руки воздух загустевает. Киллуа пытается отвести взгляд, но не может, пытается вздохнуть, но не может, поэтому когда Гон прижимает его к стене, он наконец закрывает глаза и позволяет раскатам чужого дыхания заглушить собственные мысли. — Знаешь, я тут подумал, — шепчет Фрикс куда-то ему в шею, — а ведь тот лидер Пауков был в чем-то прав. Полностью заблудившийся в себе Киллуа извивается между стеной и Гоном, пытаясь не то вывернуться, не то прижаться теснее. — Как ты думаешь, — продолжает охотник, — может быть, еще не поздно принять их приглашение? И даже если поздно, у нас появится возможность как следует отпраздновать их отказ. Вместе с ними, — предвкушающе скалится он. — Курапика нам еще спасибо скажет. В голове у Золдика непроизвольно возникает образ друга с пауком на спине, огромным, распластавшим между лопаток свое черное брюхо с белеющей рваными линиями цифрой, вытянувшим вдоль ребер цепкие лапки. Он силится что-то сказать, размыкает губы, но только обескураженно ахает, когда чужие ногти впиваются в запястье. — А что если нам с тобой добраться до самого верха Небесной арены, а? Я, кажется, не могу использовать нэн, но такое чувство, что он мне больше и не нужен… Воздух в пустом коридоре наполняется отравляющим запахом опасности, глухой угрозы, тяжелеет, давит, обвивает, как щупальцами, лодыжки и тянет вниз, вниз, и Киллуа медленно сползает по стене. Но Гон вздергивает его обратно и перехватывает за плечи, подсознательно опасаясь только снова не рассчитать силы. — Что же ты не отвечаешь? Может быть, нам лучше действовать самим по себе? Ты ведь чувствуешь то же самое, я уверен. Или стоит обратиться к твоей семье? Знаешь, работенка твоих родителей почему-то больше не кажется мне унылой или противной. Да поднимайся же на ноги, такими темпами я и тебя сниму со счетов. «Ты стал таким, каким я был рожден», подумал бы Киллуа, если бы в его сознании еще оставалось место для подобных размышлений. Если не хуже. Под хищным взглядом тлеющих янтарей он смотрит на свои руки — тонкие пальцы, вздувшиеся вены, острые когти — и кружит в пестром вихре вопросов: что будет, если он сейчас пустит эти когти в ход? А что будет с Ассоциацией, если не пустит?