Ошибка

Порой, люди вольны совершать ошибки. Порой незначительные, порою, стоящие десятки тысяч жизней, а всё из прозорливой пелены наивной веры, и недальновидности? Но стоит ли цена десятков тысяч людей, той одной жизни, что продолжает некогда великую династию, основавшую то, что ныне мы можем знать под «Величайшей Империей», а если точнее, то лишь тень её былого величия.        Зябкий холод, пеленою ниспадал на промозглую одиночную камеру, влажные стены которой, изредка отражали огонь факелов, с которыми стража приходила справиться, о состоянии единственного узника этой темницы. Единственного, но не менее опасного, ведь в единую минуту, именно от его руки, была стёрта с лица земли столица. Только подумать! Древнее наследие первого императора, пало от рук его единственного приемника. Фантасмагорическая ирония проведения!        Гулким эхом по ту сторону решетки, прокатились шаги, которые с каждым раздавшимся звуком, непременно растекающимся гулких эхом по коридорам этого улья, неумолимо приближались. Приближались, ведь право, по случаю пленения такого узника, большинство преступников в срочном порядке либо досрочно казнили, либо амнистировали. Не трудно догадаться, что участь вторых, вполне можно было приобрести за сотню-другую золотых, ведь кто станет заниматься такой глупостью, как сверка уголовных картотек? Даже ответственные бросали это, предпочитая либо упиться, либо утолить иную жажду… Жажду алчности, наживы, которая витала в воздухе, после падения ледяной воительницы. Последний оплот защиты — пал, и сейчас каждый думал лишь о том, кабы ему скорее набить карманы, конечно, проводились и рейды, и делались выговоры, но где же уследить за четырехсоттысячной армией, которую зачастую пополняли даже отморозками? Но мы отвлеклись, а за то время, к камере успел приблизиться и обладатель шагов, за чьей поступью неустанно следовало две тени — не иначе стражники, нового представителя власти Столицы. На юном лице монарха скользнула тень отчаянной боли, и не в силах выдержать, искрометный взгляд фиалковых глаз, он приник глазами к земле, даже не стараясь удержать рвущиеся из глаз слёзы. Его тюремщица, несколькими часами ранее, едва его успели взять под стражу, уже успела ввести его в курс дела. Дела, ставшего его потрясением, и послужившим путевкой в ад для его души. Онест, верный пёс императорского престола, всё это время был его хозяином, а император же напротив, словно послушная дворняга плёлся за ним, даже не удосуживаясь подумать над принимаемым им решением. Только подумать, всё это время, каждое решение, каждое загубленное сердце, каждая слетевшая с плахи голова — всё, абсолютно, и до последней смерти, лишь на его совести! А самое ужасное, он до последнего верил в честность своего единственного наставника, приемника, и человека который заменил ему и мать, и отца. Пусть неуклюжий, пусть алчный, но его! Лишь его отец, который отказался от собственного сына в пользу его, потерявшего всех в один единственный миг, который он даже не в силах вспомнить…        Тем временем, надменный взгляд фиалковых глаз поутих, с интересом наблюдая за корчащимся пред ней ребенком, который так рано, волею судьбы должен был погибнуть, и который столь рано стал игрушкой в руках негодяя. Но право, стоит ему узнать, цель её визита, он всенепременно изменит своё положение. Такие люди, не достойны жизни, они будут цепляться, вновь и вновь взбираясь по головам других, лишь бы хоть на мгновение продолжить собственную, пусть ныне никчёмную, но такую бесценную для них жизнь.        — Император Макото — Внимательно глядя на стоящего ныне на коленях пред ней императора, начала лидер ночного рейда, Ладженда — Вашей виной погибло, по текущему подсчёту, не менее двадцати тысяч людей, и не менее сорока тысяч солдат армии освобождения Столицы. — Озвучив цифры, которые она не преминула приукрасить, Ладженда упивалась тем, как дрогнуло тело мальчишки, едва успела она озвучить цифры. Горькая ухмылка украсила её уста, когда мгновением спустя, заплаканное лицо императора, уставилось на неё. Эмоция, что его украшала, не может быть написана, ведь нет в мире таких слов, которые были бы способны передать ту горечь осознания собственной ошибки, которую испытывал не достигший и четырнадцати лет, мальчишка.        — Прошу. Убейте меня. — Едва сдерживая слёзы, промолвил он, затем упав на колени, он сложил руки вперед над головою, умоляя — Убейте меня! Я не имею права жить на этом свете, который проклят был в тот день, когда появился я! Не отлаживайте казнь, прошу! Я буду рад, когда нож гильотины препроводит меня в ад, ведь там мне самое место, за все мои деяния! Молю вас, госпожа, вы раскрыли мне глаза на истину, вы и накажите меня за все мои грехи! — Устремив раскрасневшееся от волнения лицо, вопил Макото, пока из его глаза чертили новые дорожки вереницы слёз.        — Вы, несомненно, заслуживаете смерти, и вы её получите. Но не мне быть вашим палачом, не мне судить вас за ваши грехи — Ответила Ладженда, с видом полного удовлетворения, которое принесло её это представление. — Вы, как последний предок Императора, не можете быть убиты сию минуту, как бы ни огорчало меня это обстоятельство… — На миг, на лице Ладженды мелькнуло разочарование, которое во мгновение ока, затем сменилось высшей степенью заинтересованности — Вы единственный, кто может пролить свет истины, на секреты прошлого, которое утаил когда-то давно первый император, и мы не имеем права забирать у Империи эти секреты. Вместо вас, завтра будет казнён другой, внебрачный сын Онеста, если не ошибаюсь, которого он даже не пытался скрыть. — А вы, проклятие рода императора, будете жить, и страдать за каждую ошибку, за каждую пролитую каплю крови. Дабы не прерывать династию, мы позволим вам заиметь ребёнка, но лишь появится он, его день родов будет отпразднован вашим повешением.        С ужасом слушал слова говорящей мальчишка, чья императорская мантия уже изгваздалась в грязи камеры, полы которой даже когда он стоял, волочились за ним по бетонному полу темницы. С ужасом он услышал собственный приговор, готовый вновь сорваться дабы молить о смерти, но затем, словно что-то надломилось в самом его основании, он проговорил, устремив пустой взор в пол.        — Я не волен искупить грехи. Я не волен просить прощения, также как и вернуть погибших к жизни… Но в моих силах помочь вам, дабы вы смогли осуществить это вместо меня. — глаза цвета первородного оливина заискрились надеждой, — Я не думаю что это сможет служить искуплением моих грехов, также как уверен что по ту сторону жизни, меня всенепременно ждёт вечность мучительных пыток огненной гиены… Но я, ныне последний из рода Дитриха Бертольда, не смею порочить имя моего предка, тем, что при жизни не совершил ни одного доброго деяния на благо Империи. Я буду служить вам, госпожа, так, как служит верный пёс своему хозяину. — Глаза мальчишки искрились уверенностью, и непомерной преданностью, к той, которая дала ему шанс.