Панацея

      Когда он находит в её кармане пачку сигарет, — смятая, вымокшая, потрепанная и жутко вонючая марка, названия которой он не помнит, — ровно восемь штук, с наполовину высыпавшимся табаком, — он молчит; Элли вообще считает, что он молчит слишком часто, — ну же, Джоэл, скажи что-нибудь противное и едкое, швырни мне этот отцовский оскал в лицо, неужели тебе так трудно? — Джоэл старый, чертовски старый для этого гребанного нового мира-перевертыша, — с грузной мускулатурой и седыми хлопьями в бороде, — Элли всегда пьет мелкими глотками, растягивая удовольствие, позволяя сладко-горькому привкусу вишневого сока проползти от языка к небу колючим плющом.       У Элли темно-рыжие волосы спрятаны под слоем грязи и пепла, и потрепанный рюкзак, обвитый токсичного цвета, слишком яркого для этого мира, брелоками, с таким трудом добытыми на старых заправках среди "щелкунов" и ржавых автомобильных каркасов, — а еще ужас, застывший в глазах, и запечатленный под кожей век у Джоэла, когда она дергается от осторожных прикосновений, оставаясь горьким привкусом рук того чертового подонка с липкими ладонями, — он искренне жалеет, что не убил его сам, не раскрошил его череп голыми руками, заставляя смотреть на собственное изуродованное тело.       Элли не помнит, где заработала шрам через всю бровь, — как и десяток других по всему телу; ночь — не свобода, а жгучий ужас под ребрами, — и Элли кричит, надрывно, до остановки дыхания и чертового сердца, стигмами остается на обескровленной, давно не видевшей солнца коже, — как прежде, с мороженым и ласковыми поцелуями на щеках, (веснушки стали уже слишком обыденными, и, кажется, появляются под слоем грязи по привычке из прошлой жизни), — Элли глубоко внутри рвет криком глотку до самого мяса, — потому что в каждом её кошмаре Джоэл умирает. — Малышка, все хорошо? — Да.       И Элли даже не думает лгать этим утром.       Джоэлу нравится, как она спит, — и он никогда не признается себе, что секунды после отбоя самые горькие, остаются в легких воспоминанием о том самом дне, — двадцать лет назад, или уже больше? — когда последняя искра покоя затихала на подушке в комнате его давно уже мертвой дочери, — и Джоэл остервенело трет запястье с туго затянутым ремешком часов, целует рыжеволосую теплую макушку, — так и не увидев задумчивый взгляд в свою спину, — и со скрипом открывает дверцу шкафчика на их крохотной кухне, — девочке — колу, ему — мутный виски из припасов еще прошлой жизни, — он нихрена не успел познакомиться с подростковыми проблемами, имея двенадцатилетнюю дочь, — мертвую уже, лет двадцать как, — а женщин напарниц выжило слишком мало.       Джоэл все еще помнит, как вздрогнул от удивления, впервые услышав её смех, — не этот, рано повзрослевший, натянутый, хриплый, и совсем малость издевательский, нет, — настоящий, звонкий, детский, и до ужаса мягкий привет из прошлого, — словно не было всех этих смертей, четырех лет скитаний, каннибалов, самой страшной зимы, операционного стола, и лжи во имя спасения, — словно он еще в гостиной своего дома перед телевизором, ест пиццу, и целует такую же макушку, только светловолосую, с привкусом детского шампуня и мятной зубной пасты, — Джоэл честно старается не вздрагивать, когда рыжие локоны под грубой, непривычной к таким ласкам, ладонью, лоснятся чистотой и тем самым гребанным запахом жвачки и еще чего-то безумно детского и привычного, — голову мыть в новом мире приходится не часто, а уж драгоценным шампунем, вместо мерзкого мыла, — тем более, — так что выбирать не приходится.       На ужин у них сегодня тушенка и чертовы ананасы в жестяной банке, — а еще три поцелуя: в бровь, лоб, и случайный, скользящий по уголку губ, обвитый сотней извинений; — они спят в одной комнате, — Элли волком смотрит на любое предложение об её переезде к подросткам; — на одной кровати, — впивающийся пружинами в спину матрас, — и если бы Элли кто-то позволил, она всегда спала бы в кольце его объятий, — но это редко, настолько нечасто, что впору уже и забыть, — но руки — горячие, смуглые, с десятком шрамов на каждой ладони, — когда кошмары сдавливают затылок стальными паучьими лапками, и в комнате становится так тревожно, под тишину давно остановившихся часов, — и Элли спокойно спит только тогда, обнимая в ответ, сдерживая в груди что-то замершее и дрожащее болезненно.       Элли прокусывает зубами луну от злости, — сейчас ей четырнадцать, она совершенно не привыкла к этому хмурому мужчине напротив, и журналы в пыльном рюкзаке не вызывают ничего кроме тяжёлой ненависти, — кино и кофточки, отлично; скажи, Джоэл, разве я похожа на твою дочь? — хрупкий лед лопается, но не между ними, а всего лишь под ногами Элли, — и тяжелая рука на предплечье сжимает до синяков, до треска натянутой кожи, и голос возле уха, хриплый, опасно тихий, — не смей, чертова девчонка, — и Элли сдается, послушно затихнув, разжав сомкнутые зубы, и наконец-то плачет, впервые, кажется, — их там не было, тогда, никого не было, понимаешь? — и Элли никогда не расскажет, сколько слез она пролила той зимой, разглядывая уставшее и изрезанное морщинами лицо, — тебе идет твоя проклятая старость, понятно?! — зажимая рукой никак не перестающую кровоточить рану на животе, и проклиная каждого, кто посмеет забрать у неё Джоэла.       Элли семнадцать, у неё исцарапанные пальцы с кровавой кромкой под обломанными ногтями на его сизых волосах, и губы дрожащие, с остатками чего-то глупого про одиночество и холод.       Она нихрена не дочь тебе, Джоэл, нихрена и ни разу.       Ей можно тебя целовать.