греющийся в гостиной

— Тебе как это утвердили? Полный отчаяния голос Уёна рассекает тишину, и Сонхва успевает обрадоваться, что в библиотеке в это время обычно почти никого нет. Он озирается вокруг и сам понижает тон, надеясь, что Уён возьмёт с него пример. — Секция же называется «История и культура Японии». Фольклор — это культура. Что непонятного? Сонхва выглядывает из-за ноутбука на удивленного и погрустневшего Уёна, чьё выражение лица в несчастности может посоревноваться с побитой собакой, и тут же утыкается обратно, пряча свой собственный стыдливый взгляд. Сонхва ничего не может поделать с собой — он всю жизнь, а особенно последние пару лет думал, что более невезучего человека, чем он, попросту не существует, и всегда просил у вселенной хоть немного удачи, но после того, что он узнал утром, Сонхва кажется, что её он не заслужил. Наконец-то за три года в университете ему разрешили писать работу по теме, от которой его не мутит — лишь на научную конференцию, но всё же. Открыв утром почту и увидев письмо от комиссии, одобрившей его тезисы, Сонхва тотчас же расплылся в улыбке, даже несмотря на то, что он тогда ещё даже не совсем проснулся. На кафедре его жутко ругали и за выбор, и за формулировку названия, — «Ёкаи в японском фольклоре», — но Сонхва мысленно уже праздновал победу. Он сразу представил, как в четверг он довольно кивнёт на вопрос их преподавателя по этнологии, пропустили ли его тему, и даже, если понадобится, зачитает ему тезисы и список материалов, которые он уже успел подобрать — главное, подумал ещё не успевший встать с постели Сонхва, не разойтись и не признаться, что занимался он этим прямо на этих же самых парах. Сейчас Уён, явно расстроенный этой новостью, сидит напротив него в целлофановых перчатках, под которыми у него уже вспотели ладони. Он полушёпотом ругается то ли на старое издание «Кодекса Тайхо», из-за которого ему приходится так мучиться, то ли на кафедру и принудительное распределение тем, то ли на Сонхва. Тот из-за акустики читального зала, мерного стука клавиатуры под пальцами и шелеста страниц выхватывает только отдельные фразы из потока сознания своего одногруппника — «это нечестно», «у меня аллергия на историю», «ну а если культура — почему меня тогда послали?». — Потому что нельзя писать научную статью по манге, — вздыхает Сонхва, одновременно поднося палец к губам и косясь на проходящую мимо строгую девушку в длинном платье, бросившую в их сторону неодобрительный взгляд. Он добавляет, снова понизив голос: — Ну, наверно. А чего ты вообще ждал от истфака-то? — Знаешь, вот кто бы говорил! Да и потом, уже точно ничего хорошего не жду, — бубнит Уён в ответ, медленно переворачивая хрупкие полупрозрачные страницы. А Сонхва смущается, прекрасно понимая, что Уён под первой фразой имеет в виду. Но хорошо, думает Сонхва, что у Уёна и своих проблем хватает, и на его прошлом он не сосредотачивается: — Вот в чём проблема отфоткать это, сделать PDF и выложить где-нибудь? Я бы даже заплатил, лишь бы из кровати не вылезать. И кстати, зачем ты здесь сидишь, если про твоих чудиков всё есть в интернете? С этим тебе хотя бы повезло, уж поверь. Сонхва снова наклоняется ближе к монитору ноутбука с открытым документом слева и слайд-шоу с мелькающими картинками гравюр справа. Он обдумывает ответ почему-то слишком долго и, неожиданно для себя, задерживает внимание на одном из рисунков, более тёмном, чем остальные, и поёживается, будто от холода, когда цепляется за ярко-красное пятно в центре гравюры и не может отвести глаза от него. Сонхва даже кажется, что у него пересохло в горле, и он ищет рукой на столе бутылку с водой, совсем забыв, что сюда с ними не пускают. Но не проходит и секунды, как пятно исчезает: гравюру сменяет другой рисунок, и липкое чувство тревоги внутри испаряется, словно его и не было. «Да что такое на меня нашло?». — Мне тут хорошо работается, — пробираясь сквозь туман в голове и неспешно подбирая слова наконец отвечает он. Сонхва не врёт — он постоянно ловит себя на мысли, что дома у него хорошо выходит только спать. В читальном зале — совсем наоборот. Приходить сюда, особенно днём, когда ещё светло и не надо включать лампы на столах из-за полумрака, и сидеть напротив что-то недовольно кряхтящего Уёна — это всегда значит только одно: что Сонхва наконец-то взял себя в руки, а это значит — прогресс. Он движется дальше. Второй курс, да и весь первый семестр третьего, были... Тяжёлыми. Сонхва не везло, и не везло отчаянно, до такой степени, что впору было удивляться, почему он до сих пор не погиб каким-нибудь нелепым способом и не получил посмертно Премию Дарвина. Всё, что могло идти не так тогда — обязательно шло не так, и каждый день по-разному. Будильники не звонили, поезда в подземке вставали в тоннелях, пуговицы на рукавах рубашек отрывались, первокурсники обливали кофе его белые толстовки не в состоянии разойтись с Сонхва в узких коридорах четвертого этажа, дома то и дело отключали то горячую, то холодную воду, родители каждый вечер угрожали друг другу разводом, девчонки игнорировали его сообщения и неловкие попытки приглашения прогуляться вместе, а про ужасную историю с красивым магистрантом и говорить нечего — и это только малая часть всего, что Сонхва удалось испытать за много месяцев беспрерывной чёрной полосы. Первые несколько недель Уён над ним посмеивался, считая, что дело в Сонхва («Ну, ты наверно слишком широкий» и «У тебя, Пак Сонхва, двойка по флирту», — говорил Уён), но через полгода Сонхва умудрился чуть не провалить экзамен по японскому, посетив все пары и даже написав все письменные работы на 90 с лишним баллов, а на факультативе по американской литературе его заподозрили в плагиате эссе. И вот тогда даже Уён признал: Сонхва преследовало тотальное невезение, и игнорировать это было уже никак нельзя. Тогда Сонхва забросил всё, и даже перестал пытаться: он знал, что ничего не сработает, всё будет зря и невпопад. Он дал себе слабину — всего на несколько недель, но даже они чуть не стали фатальными. — Ещё мне нужно следить, чтобы хорошо работал ты, — добавляет Сонхва, с сожалением вспоминая, как каждая пара ещё каких-то полгода назад грозилась стать последней — настолько Пак тогда оказался близко к краю из-за всего, что навалилось на него, что отчисление, причем даже не столько по инициативе факультета, сколько по собственному желанию, стало казаться отличной идеей. — Кому это надо? Мне не надо, — пожимает плечами Уён. Он демонстративно закрывает книгу и хлопает по ней. — Слушай... Пойдём лучше поедим. Я всё равно в этом ничего не смыслю, серьёзно. Надо отфоткать завтра и начать слезно умолять Ёсана сделать перевод. — Про что он пишет, кстати? — живо интересуется Сонхва, радуясь, что наконец-то разговор уйдёт от этой темы с везением, даже несмотря на то, что Сонхва старался обойти её по максимальной широкой дуге — тем более, что у Сонхва она была больной, да и Уёна она, когда задевала его интересы, явно не радовала. С Кан Ёсаном Сонхва не особо общался на занятиях, слишком мало точек соприкосновения, но, благодаря Уёну, он был в курсе, что Ёсан пишет разные работы и задания чуть ли не половине потока — и самое забавное, что бесплатно. — «Роль императора» вроде как. — Скукота смертная, — разочарованно фыркает Сонхва. Он закрывает ноутбук и ждёт, пока Уён соберёт с широкого длинного стола, за которым кроме них никого не было, разбросанные в разные стороны ручки, исчёрканную тетрадь и телефон с зарядником. — Мне они тоже хотели что-то подобное опять впихнуть. — Да не то слово, — кивает Уён, со вздохом облегчения стягивая с себя перчатки и вытирая мокрые ладони о джинсы. — А мне и впихнули, прикинь? «Тайхо», господи, это ж надо такое придумать! Но за Ёсана можно не переживать. Ему, вроде как, без разницы, про что писать, да и потом японский у него отпадный, так что... — Он настолько хорошо знает, что переведет тебе «Тайхо»? — Слушай, он переведёт всё, что захочешь. Он очень крут, просто на парах стесняется. — И всё бесплатно? — усмехается Сонхва. — Ага... я ему давно говорю, чтоб уже брал со всех деньги. Хотя бы чтоб мне за рекламу платить. — Уён, ты и тот факт, что тебя до сих пор не отчислили — и так ходячая реклама Ёсана. — Я не буду отвечать на эту шутку, окей? Не хочу, чтоб ты опять разнылся. Сонхва улыбается и мысленно благодарит Уёна за редкую для него благоразумность, но точно знает, что бы тот ему ответил, если бы не вспомнил, как держать язык за зубами. По дороге в другой корпус Уён предлагает заплатить за Сонхва в кафетерии и всю дорогу жалуется на жизнь. Но Сонхва слушает его лишь краем уха — ему так привычен голос Уёна, что иногда он будто медитирует под повторяющиеся изо дня в день речи. В этом расслабленном трансе Сонхва забирает на поднос обед, слушает мерный грохот посуды и движется следом за петляющим между столиками Уёном. Уён присаживается к Ёсану и отодвигает стул для Сонхва. Ему немного неловко с Ёсаном, пусть они и учатся вместе скоро три года как. Сонхва приветствует Ёсана кивком, чуть смутившись, и получает скомканное «привет» в ответ. Уён рядом гневно размахивая палочками горячо возмущается произволу «любимой» кафедры и делится с Ёсаном впечатлениями от разваливающегося на глазах «Кодекса Тайхо», а Сонхва лишь пережевывает кусочек кимпаба, наблюдая за этими двумя. Пока Уён эмоционально рассказывает Ёсану обо всех своих неприятностях и откровенно намекает на то, что ему нужна помощь, Сонхва замечает — нарастающее чувство беспокойства в груди не растворилось, а лишь ненадолго спряталось, как и гравюра с багровым пятном, будто отпечатанная на сетчатке глаза: они только и ждали подходящего момента, чтобы вновь всплыть в памяти. Сосредоточиться невозможно даже на еде: Сонхва думает, что вроде бы он выкинул её из головы, да и в чём вообще проблема — всего лишь картинка, пусть и немного страшноватая, — но всё-таки это заставляет его искать спасения — ненадёжного и абстрактного, но хоть какого-то. — Ёсан! — вмешивается Сонхва, заставляя его и Уёна прерваться и посмотреть на Пака с приподнятыми от удивления бровями. Получилось обратить на себя внимание неожиданно громко и, кажется, не к месту. Но делать нечего — как ещё прогонять панику? — У меня тоже есть проблемка одна. Я слышал, ты такие как орешки щёлкаешь? — А-а-а, так вот что там ты так пыхтел, — понимающе кивает Уён. — У Хва, вроде как, кончились его семь лет несчастий, но всё равно даже у него что-то не получается, видал? — обращается он к Ёсану. Тот жестом просит Уёна помолчать и дать ему послушать. — А что случилось? — Статья у меня одна... Единственная из списка без страницы на корейском или английском — не то, что бы супер-важная, да и вообще небольшая, но... — припоминает Сонхва детали своей пока что единственной головной боли среди кучи других сохраненных в закладках ссылок. — Она мне нужна. Хочу просто побыстрее расправиться с самым сложным. Она, ну... Знаешь, как это бывает? Все слова в ней знаю, а смысл — не понимаю. Или думаю, что не понимаю. Возможно, она просто дурацкая, и... — Я тебя понял, — пожимает плечами Ёсан. Сонхва удивляется, насколько просто и быстро почти удалось договориться. — Если скинешь сегодня вечером, к утру закончу. — Стой, а как же моя прелесть? — тянет хлопающий глазами Уён. — Ты свою прелесть даже сфотографировать не потрудился. — Я хотел есть! — Я могу отправить прямо сейчас, — тянется Сонхва к рюкзаку на полу за ноутбуком. Он открывает его, прижимая корпус к себе. Он точно помнит, что почта Ёсана была записана у него в первой и единственной групповой рассылке трёхлетней давности — до того, как они завели на первом курсе общий почтовый ящик для группы. — Супер. Тогда, если получится, может, и поздно вечером, может, ночью. А статья у нас на тему?.. — уточняет Ёсан, отпивая из банки Уёна немного колы. — М-м-м... Аканамэ. Сонхва открывает ссылку на страницу и хмурится: так вот, откуда он гравюру скачал, и похожих тут ещё несколько. Все одинаковые — с багровым пятном посередине. «Ну и мерзкая морда», — морщит нос Сонхва. — В жизни не слышал. — Я тоже, — подхватывает Уён, — но звучит ужасно. Сочувствую вам обоим. — Да я тоже не слышал раньше, — пожимает Сонхва плечами. — Я вообще, как оказалось, знаю о ёкаях мало. Сонхва издает нервный смешок и медлит. Он не знает, стоит ли предлагать Ёсану деньги или ещё что-нибудь: его репутация кричит о том, что Ёсан ничего не примет, но не предложить хотя бы из вежливости — тоже так себе, и точно не в стиле Сонхва. — В общем... Забились? С меня шоколадка, раз ты у нас альтруист, — улыбается Сонхва и даже заставляет себя неумело подмигнуть. Уён замечает это и прыскает со смеху, еле сдерживая хохот, а Ёсан бледнеет прямо на глазах: — Я не ем шоколад, — машет он ладонью в сторону Сонхва. — Но спасибо, это мило с твоей стороны. Ничего не надо. Если не ночью, то к утру точно будет готово. Всё равно заняться больше нечем, — кидает Ёсан строгий взгляд на Уёна, который перестает хихикать и, услышав это, опускает взгляд в тарелку, бубня что-то в свое оправдание. Сонхва же лишь выдыхает короткое, но искреннее «спасибо». Пока Уён полностью успокаивается и снова начинает перечислять ему и Ёсану, какими способами и как сильно универ действует ему на нервы до такой степени, что их скоро, походу, придётся ложиться подлечить, Сонхва думает, как ему крупно повезло, что у Уёна не такой сложный характер, как у него самого, и соответственно, нормальный круг общения. И большая удача, что Ёсан, состоящий в нём, подвернулся как раз в такой момент. Сонхва раньше не замечал за собой такого панического страха или что-то вроде этого ни от чего бы то ни было в принципе, и его сильно беспокоила его реакция на глупую кучку пикселей, собравшихся в очень некрасивую картинку. Но опять-таки, если бы не Уён и Ёсан вместе с ним, всё могло бы быть куда хуже — у Сонхва бегают мурашки по коже, когда он воображает, что это ему, а не Ёсану предстояло бы всю ночь просидеть на странице со статьёй про аканамэ, наедине и лицом к лицу с этой уродливой красной бесформенной массой с длинным чёрным языком. Хорошо, что коммунистические и альтруистические начала Ёсана избавили его хотя бы от этого — Сонхва осознает, что впереди ещё много ёкаев, про которых предстоит внимательно читать и не менее внимательно рассматривать, и если из-за каждого из них будет накрывать паника и подступать тошнота, то это может перерасти в проблему, но он всё равно радуется, что хотя бы от свидания с аканамэ ему удалось избавиться. «Среди них наверняка найдётся кто-то поприятнее», — думает Сонхва, бросая взгляд на список ёкаев в самодельной базе данных. «Что за чёрт меня дёрнул отсортировать всё по алфавиту и начать с «А»?»

***

— Да, мам, опять наверно что-то с трубами. — Сонхва зажимает телефон между ухом и плечом и стучит гаечным ключом в свободной руке по смесителю в ванной. — Нет, я ничего пока не делал. Я звонил им, они не берут трубку, блин. Да. Угу, они-то ушли конечно, а мне опять из чайника умываться. Да, только на нижний закрыл. И я тебя. Пока. Сонхва откладывает телефон вместе с ключом на стиральную машинку, закрывает глаза ладонями и нервно трёт их, прикидывая, во сколько ему нужно будет встать, чтобы напроситься помыться к Уёну, и жалея, что отец в командировке, а мать на ночной смене — отец бы наверняка отвинтил что надо и хотя бы попытался починить всё это, а не просто размахивал бы здесь гаечным ключом, а мать обрывала бы все возможные телефоны, а не только один со скрипом найденный, как сделал Сонхва. Сонхва шумно вздыхает и рассматривает себя в зеркало, машинально поворачивая одну из ручек крана в раковине — ожидаемо, из него тоже ни капли не выходит. Его глаза уже давно слипаются, и серьёзно задумываться, что делать с этим, у Сонхва уже нет никаких сил — за день его утомила и работа над докладом, и Уён с Ёсаном (хотя второй несравненно меньше), и очередной нудный перевод и пересказ текстов к завтрашним занятиям по японскому. Он загибает пальцы, мысленно перечисляя, что предстоит сделать теперь: спуститься в магазин за водой, чтобы хватило на умывание и чистку зубов, написать, хотя нет, лучше всё-таки позвонить Уёну, чтобы предупредил своих, что он зайдёт утром... Одна из четырёх лампочек начинает мигать и отвлекает Сонхва — он поднимает глаза наверх и слышит характерный звук перегорающей нити накала. Сонхва тяжело вздыхает: — Только этого не хватало, — вырывается у него вслух. Он успевает обрадоваться, что она не лопнула и осколки не посыпались прямо ему на лицо, но всё же... — Мне черная кошка дорогу перебежала? Сонхва понимает: ничего подобного не случалось ни тогда, ни сейчас. Просто невезение, судя по всему, и не думало заканчиваться, а он уши развесил. И следующий миг, как ему кажется, снова подтверждает его правоту. Три остальные лампочки в других углах тоже устраивают в ванной прощальное светопредставление, а затем поочерёдно погасают. Сонхва чертыхается, но уже со смехом: стоило только подумать, что хуже быть не может... Он ставит в списке покупок в голове крестик напротив новых лампочек и на ощупь ищет телефон на стиральной машинке. Он проводит рукой по её поверхности, включает фонарик и зажмуривает глаза, зевая. «Поскорее бы уже спать», — проносится у него в голове. В зеркале в слабом свете фонарика и подсветки экрана он видит своё уставшее и отчего-то напуганное лицо. Он отворачивается, удивляясь, насколько же это жалкое зрелище, и озирается по сторонам. Сонхва не боялся темноты ни в детстве, ни когда-либо ещё, и ничего не предвещало новой волны паники. Но ей-то с этого что? Она накрывает Сонхва с головой: она уже здесь, и уже подступила угрожающе близко, и Сонхва не заметил её. И он понимает, что теперь она, паника, тут хозяйка. Она плотно сжимается кольцом на горле Сонхва, потому что панике всё равно, что полный перевод статьи про аканамэ Сонхва делегировал Ёсану — он-то сам её тоже читал. «... олицетворение страха, который может посетить суеверного человека в тёмном нежилом помещении поздно ночью...» «... может проникать в дом, где подкрадывается к спящим и слизывает грязь прямо с человеческих тел...» Сонхва знает — если тебя накрывает, всегда ещё есть шанс выбраться, выплыть, а не всплыть. И он решает, что он будет бороться со страхом: надо просто сделать над собой усилие. Всего-то ничего — выбраться за пределы ванной, просто шагнуть за порог, в коридор. Но даже это у Сонхва не выходит: здесь удушливо спёртый воздух, темно и тревожно, и что-то явно не выпускает его, держит в помещении, стараясь обратить на себя внимание. Сонхва не знает точно, но у него два варианта — сонный паралич или простой ночной кошмар. Только первая проблема в том, что он не помнит, чтобы ложился спать. А вторая — что он уже отчётливо слышит не только бешеный стук внутри грудной клетки, но и чьё-то сопение — причем очень близко. «Сделать шаг и уйти. Ничего проще», — грызет себя мысленно Сонхва, проклиная не слушающиеся ватные ноги. Он совсем не хочет знать, откуда звук и кто его издает, он хочет только закрыть дверь с другой стороны и не возвращаться сюда никогда. Или, по-крайней мере, до утра. Но только вспомнив о том, что чтобы выйти отсюда, нужно развернуться лицом к зеркалу, Сонхва понимает: ему и правда страшно. Но других вариантов у него и нет, и бежать отсюда со всех ног, зажмурившись, у него не выйдет. Сонхва собирается с духом и всеми крупицами отваги, что у него остались, и разворачивается к противоположной стене. — Бу, — раздаётся совсем рядом с ухом. В отражении Сонхва видит лицо у себя за спиной и ощущает, как земля уходит у него из-под ног.

***

— Живой там? Сонхва будто просыпается после глубокого долгого сна: во рту пересохло, хочется пить, слегка болит спина и сильно голова — словно налилась чугуном. Он не хочет открывать глаза и по инерции зажмуривает их посильнее, но вместо этого только морщится от боли в затылке, а в глаза сквозь тонкую кожу на веках уже бьёт яркий свет. Сонхва открывает их неспешно, не в состоянии ещё подняться. «А где я лежу?», — сам собой всплывает вопрос у него в голове. — Прости, пожалуйста. Я не удержался. Больше не буду, честное слово, — тараторит смутно знакомый голос откуда-то сверху. Сонхва видит над собой белый потолок, а под ладонями нащупывает дурацкий ковёр с длинным ворсом, который родители заказали в приступе шопоголизма. Значит, гостиная. Сонхва приподнимается на локтях не глядя и только прокряхтев почти минуту замечает перед собой лицо, уставившееся прямо на него. Будь сознание Сонхва более ясным, он, наверно, словил бы сердечный приступ, но адская боль, похожая на перекатывающийся внутри его головы железный шар, отвлекает и притупляет все эмоции. Сонхва изучает лицо точно так же, как его обладатель изучает Сонхва. Лицо оказывается мужским, молодым и худым. Больше Сонхва ничего не может различить: глаза слезятся, а мозг будто отказывается обрабатывать информацию и сгущает все краски на картинке. — Я сплю? Парень в неброской бело-серой одежде напротив пожимает плечами. Он немного криво улыбается, не скрывая виноватый взгляд. И кажется, хочет что-то сказать, собирается с мыслями. — Ты как зашёл? Мне полицию вызвать? — Сонхва вспоминает, что был в ванной, там не было воды и перегорели лампочки, он чего-то испугался и потом... Что было потом? — Через дверь. Там много дверей, — разводит руками парень. — Там — это где? — Сонхва уже ничего не понимает и в глубине души надеется, что это просто ужасный безвкусный сон, от которого он почему-то никак не может очнуться. — Вообще везде. Только сейчас Сонхва видит, что усмехающийся парень сидит перед ним на корточках и босиком, и ни один из них не спешит вставать: ни Сонхва, чтобы позвонить в полицию, ни этот странный парень, чтобы уйти раньше, чем они приедут, или чтобы прикончить Сонхва раньше, чем он доберётся до телефона. Сонхва находит это странным, но не страннее того, что случилось с ним в ванной. — Это был ты? В ванной... — Сонхва приходится сильно напрягаться, чтобы вспомнить детали, и эти усилия отзываются тупой болью в шишке на затылке. В голову приходит лишь один вопрос. — Ты... не аканамэ? Случайно?.. Щёки напротив него краснеют, причем быстро и до неестественно яркого оттенка. — Что?.. — Он растерянно теребит пояс своей рубашки и шмыгает носом. — Я таких не знаю. Слово-то какое... «Аканамэ». Надеюсь, что нет. Я просто неудачно пошутил, ты же понимаешь? Сонхва щурится, спускаясь взглядом от скул незнакомца до шеи и ещё ниже к белой рубашке из гладкой ткани. Сонхва узнает крой хаори — такие они с одногруппниками надевали ради прикола на постановочные чайные церемонии, на которые почти никто кроме них и не приходил. Ему приходится проморгаться несколько лишних секунд, чтобы сообразить, что это, особенно учитывая всё происходящее, делает ситуацию ещё нелепее. А незваный гость всё перебирает пальцами ткань, не разрывая зрительного контакта с Сонхва. — Давай так... — Сонхва хмурится, пытаясь собраться с мыслями, и вздрагивает от боли. — Ты выметаешься, и я забываю твою тупую шутку как страшный сон, и не буду на тебя заявлять. Договорились? Сонхва прекрасно понимает, насколько глупо прозвучало бы его предложение для какого-нибудь грабителя или извращенца, но, впрочем, думает он, с ними бы так долго друг друга рассматривать не пришлось бы. В ответ парень пожимает плечами, а на его лице уже не оказывается никакого намёка на улыбку. — Я не выметусь хотя бы потому что я тоже уже здесь живу. — Он нахально фыркает, и Сонхва уже думает расхохотаться и позвонить Уёну, чтобы он заканчивал свой очередной идиотский пранк. — Попробуй шутить смешнее, может, когда-нибудь получится, и ему так и передай. — Сонхва прилагает все усилия, чтобы выдавить из себя сарказм, и это больно даёт по голове, но он просто хочет решить эту проблему раз и навсегда, поэтому нечеткими движениями он наконец поднимается с пола, опираясь на диван. Парень всё ещё сидит на полу, и Сонхва, думая, что плевать он хотел на все правила безопасности, обходит его сбоку, крепко хватает за воротник и медленно, но уверенно тянет вверх, заставляя его подобрать под себя ноги и вытянуться в полный рост. Сонхва удивляется: ни сопротивления, ни возмущений. «Если у него нет оружия, то, считай, дело в шляпе». Сонхва легонько подталкивает его к выходу из гостиной, и тот плавно и терпеливо движется вперед, как если бы Сонхва вёл его за собой. Он снова натыкается взглядом на босые ноги незнакомца: на улице к вечеру похолодало, но он сам виноват, так что никакой благотворительности от Сонхва он не дождётся — так пройдётся, потерпит. Сонхва доводит его до входной двери и парень, даже не оборачиваясь, переступает порог квартиры. Сонхва с облегчением вздыхает, захлопывая за ним дверь и закрывая её на нижний замок. Ему кажется, что было бы неплохо проверить, не оставил ли пацан после себя каких-нибудь не самых законных штук у него дома, и уж потом решать, надо ли звонить, а главное куда — Уёну или всё-таки в полицию. Сонхва хватает всего, и усталости, и боли, и тревог, и лишние ему сейчас точно не нужны. Он мельком оглядывает стопку счетов на столике в прихожей и вспоминает, что с утра обещал матери их разобрать. Он морщится, не в силах понять, что произошло и почему так не вовремя, и возвращается в гостиную, всё ещё слегка пошатываясь. Сонхва вновь сталкивается с худой стоящей спиной к нему фигурой посреди гостиной, и окончательно запутывается — это не похоже ни на сон, ни уж тем более на реальность. Может, это всё туман в голове после удара, но Сонхва с ужасом для себя отмечает, что он даже не особо удивлён. И в глубине души он понимает, что едва ли он в силах совладать с чем-то, что способно (чисто теоретически) ходить сквозь стены, но всё же он решает не показывать виду: — Я плохо объяснил? — Сонхва старается соответствовать лучшим традициям хамоватого образа, который у него, по словам Уёна, обычно вообще не получается, и снова улыбающееся, пусть и с явным усилием, лицо напротив это подтверждает. — Я же говорил не выметусь, — тяжело вздыхает парень, щёки у которого наконец перестали полыхать огнем, и снова садится, но уже на диван, скрещивая ноги. Сонхва наблюдает за ним, пока тот снова поправляет свои рубашку и брюки, разглаживая ткань, и, прижав ладонь к груди, бросает невнятное, но лаконичное «Сан». Он оставляет одежду в покое и в недоумении смотрит на Сонхва, у которого воли ни на шаг назад, ни вперёд нет. Он опирается спиной о косяк двери и растерянно смотрит, даже не стараясь объяснять что-то самому себе. Так всегда, думает он: проспится, и всё пройдёт. Пусть сидит — Сонхва, особенно, если всё-таки спящему, в принципе не жалко. Сонхва даже не знает, стоит ли ему подбирать слова и вообще говорить с ним, с Саном, с парнем в белом хаори, который заявил, что теперь тут живёт, которого удалось выгнать из квартиры ровно на пять секунд, который сейчас внимательно разглядывает полки с книгами напротив него и цветочную вазу, которому в принципе и без Сонхва, кажется, есть чем заняться. — Если я проигнорирую тебя, ты уйдёшь, наверно... — говорит Сонхва больше в воздух и самому себе, чем обращаясь к Сану. Он качает головой, чудесно понимая, что задает непонятно кому самый глупый вопрос на свете, но всё ради науки: — А кстати, если уж ты не аканамэ, то почему такой красный? Сан отрывается от цветов в стекле и переводит свой взгляд на Сонхва — и тот цепляется за него, как рыбка на крючок. — А что, не нравится? — Сан дотрагивается тыльной стороной ладони до кожи на своей щеке и задумывается. — Ради тебя, наверно, могу и зелёным стать. Гостиную заполняет звонкий смех — даже странно, что он принадлежит ему, Сану, думает Сонхва. Он невольно улыбается в ответ, даже забывая, что в его глазах всё ещё ярко-красными неоновыми буквами горит немой вопрос: «Что ты такое?». И Сан, кажется, не может его не заметить. Его лицо, несмотря на то, что секунду назад тот хохотал, принимает серьёзное выражение, и его хитрые глаза смотрят на Сонхва, заглядывая куда-то очень глубоко: возможно, туда, куда он сам ни за что бы не стал лезть. — Ты боишься? — Сонхва не видел, как Сан поднимался, но факт — теперь он стоит к нему почти вплотную. — Не надо. Я тебе вреда не причиню. Сонхва чувствует успокаивающее тепло напротив, как будто грудью прижимается к обогревателю — но не исходит же оно от Сана, правильно? По крайней мере, Сонхва себя в этом убеждает. Но Сана он всё-таки слушается — после того ужаса и паники, что Сонхва испытал в ванной, ему забавно думать, что всё это только из-за Сана. Испугался бы Сонхва его при других обстоятельствах? Да ни в жизни. Совсем он и не страшный. — Боялся, — признается Сонхва. — Сейчас уже... не знаю. Зачем ты это сделал? — Так сложилось, — почесывает затылок Сан. — Я всё хотел познакомиться — неделю уже тут молчком сижу. А тут и ты один, и свет так удачно вырубило — я решил, что грех не воспользоваться. Но я же извинился, верно? Сан говорит быстро, почти не делая пауз, не давая всё ещё подтормаживающему Сонхва обдумать его слова. Он жестом просит Сана остановиться: ему к каждому словосочетанию нужно пояснение. — Неделю? — Сонхва удивлённо моргает: он всегда знал, что он не самый внимательный, но не до такой же степени. — Что ты тут делал неделю? И почему здесь? Я вообще ничего не понимаю, — с грустью в голосе бормочет он, отгоняя мысли, что он всё-таки сошёл с ума — лучше уж видеть это в каком-нибудь сюрреалистичном сне, в котором не надо искать логики, ведь её там нет и быть не может. Сан снова заводит пластинку про двери и как их много, как долго он бродил среди них, не понимая, как он оказался там и как ему быть, но как ему в один прекрасный день понравилась дверь их квартиры — правда, почему-то на ней висело разбитое зеркало, но Сан, по его словам, его снял. — Какой ты заботливый, — усмехается Сонхва, а Сан кивает на это, даже не уловив сарказма, и продолжает рассказ. Он говорит долго, и говорит обо всём, что успел заметить по приходу, всём, что Сонхва хотел бы держать за закрытыми дверьми, далеко от посторонних глаз. Сан, кажется, только переступив порог дома, узнал обо всём его отчаянии, всех его неудачах и их причинах, всех семейных ссорах и всём, что заставляет Сонхва по ночам плохо спать и усиленно размышлять, почему всё идёт не так. Сонхва недоумевает, как Сану удалось всё это разглядеть, но ещё больше его поражает, что на этой неделе всё как раз-таки было не так. — Подожди, — снова просит Сонхва перерыв. — Ты неделю здесь? Сан кивает и улыбается — очень скромно, пряча взгляд (что, вообще-то, ему не удается — слишком близко к Сонхва). Сонхва уже готов на пальцах пересчитать те дни, когда всё было нормально, но понимает, что это не так уж и нужно. Так и так совпадёт с визитом Сана. «А вопрос, что он такое, так и не снят», — размышляет Сонхва, разглядывая Сана. Он словно смеется своими тёмными, блестящими в искусственном свете глазами, но не над Сонхва, а как будто бы вместе с ним, хоть поводов и нет. Глядя в них и чувствуя рядом с собой умиротворяющее тепло, Сонхва расслабляется, едва ли помня страх и обиду на него за собственный обморок. Всё это уже кажется далёким и менее реальным, чем эти самые секунды. И Сонхва озаряет мыслью — если бы у удачи, даже простой такой, житейской, могло быть лицо, то, наверно, оно выглядело бы именно так. — Я, кажется, что-то такое читал, — бормочет Сонхва, судорожно вспоминая страницы сайтов и бросаясь к своему ноутбуку. Сан беззвучно следует за ним, поджав губы в недоумении. — Точно же было что-то такое... Сонхва нетерпеливо проводит пальцем по тачпаду и сосредоточенно ищет ту самую статью, и теперь его интересует точно не аканамэ, у него-то явно другие свойства. Его глаза бегают туда-сюда, и он от напряжения даже закусывает губу. Он помнит — был такой ёкай, или даже несколько. Приносящий удачу. Вопрос теперь в том, что с ним делать, потому что Сонхва не знает, требует ли он чего-то взамен. А Сан даже будто и не обращает внимание на Сонхва, снова сидит на полу совсем рядом, будто никуда и не уходил, и листает вчерашнюю газету, утащив её с журнального столика. Но Сонхва замечает, что тот иногда поглядывает на него с интересом: очень осторожно, чтобы он не видел. — Скажешь, как зовут всё-таки? — наконец решается Сан задать вопрос. — Сонхва, — отзывается тот. — Красиво, — кивает Сан и снова затихает. Сонхва не может найти ничего, даже приблизительно похожего, а поиск по тексту, как назло, отказывается работать. Он в недовольстве захлопывает ноутбук и размышляет, давно ли он верит в такую ерунду. «Если бы не верил, наверно, не стал бы о ней ничего писать, — быстро приходит он к неутешительному для себя выводу. — Да и вот у меня тут, всё доказано эмпирическим путем». У Сонхва всё ещё остается надежда, что это всё не в самом деле. Небольшая, но горящая путеводным огоньком. И он решает идти к ней, но не протоптанной дорожкой. — Сан, — обращается Сонхва к нему. — Я задам очень глупый вопрос, но, раз уж мы по-твоему неделю вместе живем, то давай ты честно признаешься. Ты настоящий? — А мне почём знать, — пожимает Сан плечами. — На твоё усмотрение. А ты, ты-то сам настоящий? — Уже не знаю, — выдает Сонхва снова со слегка кружащейся головой — после белого экрана всё перед глазами вновь расплывается. — Ну вот я тем более. Хочешь, можем проверить, — предлагает Сан. Сонхва знает, что соглашается неизвестно на что, но ему терять нечего. Проснётся или умрёт он после такой проверки — никакой разницы. И Сонхва нервным «давай» одобряет предложение Сана, ставя всё на то, что вот-вот это закончится, и он вернётся в реальность так или иначе. Сан подползает к дивану и в мгновение оказывается на соседней от Сонхва подушке. У него в глазах пляшут огоньки, и Сонхва пока не знает, стоит ли принимать их за игривые. Его улыбка одним уголком рта явно намекает, что стоило бы. — Проверяем? — снова уточняет Сан, слегка наклонив голову. — Ты знаешь, что у тебя и имя красивое, и ты сам тоже ничего? Сонхва смущается и не может сдержать смешка, но его не покидает странное чувство: он понимает, кажется, к чему ведёт Сан, и каким способом он собрался проверять, в каком они оба сейчас состоянии — настоящем или не особо. И Сонхва не уверен, что он против. — Приму это за согласие? Дождавшись кивка от Сонхва, Сан слегка тянется шеей к его лицу: долго не приходится, оно и так было весьма близко. Сонхва чувствует надвигающийся жар напротив и признается себе: всё-таки, это от него. Он нервно сглатывает прежде, чем Сан касается одними тёплыми губами его губ. Сонхва теряется — он не знает, что делать, и почему-то ему жарче, чем он рассчитывал. А Сан даже так умудряется ухмыльнуться, и Сонхва корит себя: стоило сразу догадаться, что этот малый очень хитрый. «Достался же на мою голову», — мог бы проворчать Сонхва, но он не хочет разрывать этот поцелуй, почти невесомый, не переходящий ни во что большее. Сонхва этим даже немного разочарован и решает взять дело в свои руки, слегка подавшись вперед. Он ощущает, как руки Сана в ответ обхватывают его шею, а сам он трепетно прижимает ладони к его лицу, которое и правда будто горит пламенем, несмотря на то, что Сан уже давно не краснел. Теперь и его собственное лицо и руки будто объяты жаром, и только открытые участки на теле Сонхва изредка холодит светлая шёлковая ткань хаори. Сонхва не разбирает, кто из них осторожно углубляет поцелуй, а кто отвечает, нетерпеливо прикусывая чужие губы. Кажется, всё-таки Сонхва. Он не помнит таких поцелуев ни с кем — то ли они все забылись, то ли это они ему приснились, а не наоборот. Сонхва ненадолго отрывается, но не выдерживает и секунды — снова коротким рывком прижимается губами к Сану, слегка приоткрыв их. Его глаза закрыты, но образ Сана всё никак не выходит из головы, и Сонхва задумывается, только ли из-за удара головой он согласился на такие методы? Или, может, Сана и правда с первого взгляда захотелось поцеловать, забыв о том, что всё, вообще-то, случилось именно из-за него? — Прости, — Сан отстраняется, поправляя упавшую на глаза прядь волос. — Я опять не удержался. Я люблю целоваться — точнее, любил, наверно. — В этот раз хотя бы без обмороков обошлось, — вырывается расслабленный смешок из Сонхва. — «Любил»?.. Сан молчит, оставляя вопрос Сонхва без ответа. Не услышив слова, до которых он не хочет добираться размышлениями сам, ощущая, что правда ему не понравится, Сонхва выпускает лицо Сана из рук и скромно отстраняется, чувствуя, как ему становится легче и легче, будто само его тело теряет вес, а разум — мысли и слова. Всё получилось не так, как планировалось: он любуется на опять раскрасневшегося, но печального Сана, и с каждой секундой явнее ощущает, что проваливается в сон, а ещё — что на его лице появилась и не спешит уходить глупая рассеянная улыбка. — Я, если честно, так и не понял. Но поцеловал-то ты меня по-настоящему? — уточняет Сонхва, не понимая, как его веки могут быть такими тяжелыми. — А ты как думаешь? — раздаётся голос Сана прежде, чем темнота накрывает Сонхва.

***

Сонхва адски хочется почесать лицо — заснуть на жёстком диване было не самой блестящей его идеей. Он переворачивается на спину и ощущает отголоски вчерашнего удара головой, эхом проносящиеся сквозь черепную коробку, и с облегчением замечает, что ему уже не так больно. Он садится, потирая глаза и предвкушая, как целый день ему предстоит провести в страданиях: не только из-за того, что тело провело всю ночь в муках на узком пространстве у спинки дивана, но и потому что на душе у Сонхва неспокойно. Он поднимается, пытаясь по сизому свету из окна угадать, сколько сейчас времени — ни телефон, ни ноутбук вечером зарядить не получилось, и, заметив это, Сонхва вслух ругает сам себя, трясущимися руками подключая их к розетке в ближайшем углу. Даже не надеясь, Сонхва в полной темноте поворачивает ручку крана на раковине, и его сердце радостно трепещет, когда он слышит характерный шум бега воды по трубам. Забравшись под душ, Сонхва ощупывает небольшую шишку на затылке и вспоминает: вспоминает вечер, вспоминает всю эту обстановку, вспоминает что-то, отдаленно похожее на горячечный сон. Сонхва не назвал бы себя святым: всякое было в жизни, и уж тем более всякое снилось. Но этой ночью всё было иначе, не к таким сценариям он привык. Он помнит Сана, как будто он не случайная фантазия разума, которую забываешь через пять минут после пробуждения. Память может играться с ним, но Сонхва как будто запомнил кожей все прикосновения Сана — не только к губам. Сонхва может вспомнить даже его жар, как от большого костра в лесу, который полыхал, когда Сан был так близко. Сонхва усмехается и качает головой — надо же было такое себе нафантазировать. Он когда-то читал, как работает мозг, когда синтезирует сновидения. Видимо, думает Сонхва, перечитал об этих ёкаях. Хотя он и всё ещё не может понять, кто в теории и во сне мог бы быть таким любвеобильным по отношению к нему. «Что-то, что живёт в доме, приносит удачу и, возможно, общается с хозяевами, — перечисляет Сонхва, чища зубы. — Возможно, очень близко». Выйдя из ванной, Сонхва понимает, что родители всё ещё не дома, а даже шумные соседи ещё не включили телевизор на полную громкость, собираясь с утра по делам. Он неспешно забирает все вещи, которые оставил в гостиной, и несёт их к себе в комнату, не оглядываясь. Он думает, что ещё слишком рано собираться на пары, но дома одному ему тоже не совсем хочется находиться. Библиотека кажется отличным решением, тем более, Уён туда тоже должен прийти — обещал же он рано или поздно отправить Ёсану фотки «Кодекса». «Кстати о Ёсане», — спохватывается Сонхва. Как минимум, его надо отблагодарить, а как максимум — было бы неплохо пообщаться. Ёсан, пусть он и очень тихий и незаметный, знает многое, и, возможно, думает Сонхва, у него есть мнение на счёт вот этого... всего. Сонхва открывает ноутбук, и его догадки по поводу времени подтверждаются, а ещё он сразу замечает новое уведомление — как раз от Ёсана. Просто файл, без всяких подписей. Как и вчера, Сонхва не хочется читать про аканамэ, тем более, что из-за развитого воображения и всех этих картинок он уже погладил головой кафель в ванной, но он всё же открывает документ: гладкий перевод с некоторыми комментариями неизменно красным шрифтом. Сонхва быстро набирает сообщение с благодарностями, надеясь, что Ёсан проверяет почту по утрам. Застегнув на себе рубашку в полоску, Сонхва с удивлением замечает, что телефон полностью зарядился, пока он был в душе, а мятые со вчерашнего дня джинсы выглядят вполне прилично. Он приподнимает брови, как будто спрашивая у самого себя в зеркале, давно ли такое было. А ещё Сонхва кажется, что он неплохо выглядит для того, кто меньше двенадцати часов назад чуть не разбил себе череп. Он хватает рюкзак, обувается, накидывает пальто и покидает квартиру, думая, что поест уже в универе, и держа в голове всё то, что он должен сопоставить со статейками — времени как раз хватит. Всю дорогу Сонхва с телефона читает архив, что он собрал. Иероглифы рябят перед глазами, но он с завидным упорством пялится в экран даже на ходу. Он не спешит проходить в зал, добравшись до библиотеки. Сначала он покупает шоколадный батончик и дешевый кофе из автомата в холле и присаживается на продавленное кресло возле него. Он морщит нос и устало вздыхает, стараясь не думать о вкусе жижи в картонном стаканчике, и в этом помогают ему откуда ни возьмись появившиеся в дверях Уён с Ёсаном. Ёсан замечает Сонхва первым и, пока Уён чертыхается, ища свой студенческий ID по карманам, ритмично машет ему рукой. Сонхва делает то же самое в ответ, пытаясь одновременно улыбнуться и прожевать кусок батончика. — Ты что тут забыл? — удивляется Уён, снимая с себя куртку. — Я думал, мы одни тут жаворонки будем. — Да ты же знаешь, — бросает Сонхва, пытаясь выглядеть как можно непринуждённее, — дома учиться ну невозможно! Ёсан, я всё посмотрел, спасибо большое! Ёсан кивает в ответ, толкая Уёна ближе к проходу в зал. Сонхва подбирает вещи, бросает мусор в урну и следует за ними. Пока Уён снова ждёт возле стойки выдачи причину своих мучений, Сонхва проходит к их насиженному месту, и Ёсан присаживается на стуле напротив него. — Как идут дела? — вежливо интересуется он. — Э... быстрее, — признаётся Сонхва. — Я за вчера прочитал все статьи, ну, кроме той самой, на «А» и «Б», они все у меня списком с транслитерацией. Сегодня в метро читал «В» и немного «Г», — перечисляет он. Ёсан в ответ понимающе качает головой, и Сонхва в нерешительности мечется — сейчас самый подходящий момент, чтобы спросить, и даже Уёна рядом нет — никто смеяться не станет. — Ёсан, — выдыхает Сонхва, собираясь с мыслями. — Как ты думаешь... если бы все эти... чудики... чисто в теории существовали — они могли бы, ну... водиться у нас? Ёсан задумывается на несколько секунд и тянет носом воздух, размышляя. — Ну, чисто в теории — почему нет? Пересечений куча, у нас могут быть совсем другие названия, но, по факту, суть была бы та же. Знаешь, я же в прошлом году писал сравнительный анализ наших сказок — там вообще жесткач, я просто чуть со стула не упал, сколько там совпадений. Языки, слова разные, а повороты просто идентичные! Круто, да? Я думаю, с нечистью и прочими наверняка что-то подобное. — Ёсан от подобных рассуждений весь зажигается, и Сонхва радуется: не только тому, что Ёсан пришёл к тому же выводу, что и он, но и что тот сидит напротив него с горящими интересом глазами — вряд ли Уён с ним беседует о сравнительных анализах корейских и японских сказок. Уён тащит книгу к столу, цокая языком на просьбу библиотекарши надеть перчатки. Закатив глаза, натягивает одну пару на руки, а другую протягивает Ёсану. В ответ на вопрос в глазах Сонхва Уён возмущается: — Да я не зверь какой-нибудь его заставлять со мной сюда идти, он сам сказал ему так удобнее! — Я правда сам попросил, — заверяет его Ёсан с улыбкой. Сонхва не знает, что ещё ему сделать, кроме как протянуть «понятно», уставиться в ноутбук и продолжить свои поиски. Дальше идут статьи про огромного скелета, бродящего по округе по ночам («Не подходит!») и про призраков древних воинов, мстящих своим врагам («Тоже не то»). Ему надоедает, и он уже пытается искать в названиях статей знакомые иероглифы, и так правда получается быстрее — он находит совсем близко одну пару, от которой не может отвести глаз, смутно помня их значение. — Ребят, — Сонхва разворачивает ноутбук экраном к Уёну и Ёсану, выделив часть названия, — это у нас что? — «Дзасики»? Да это гостиная, общая комната, что-то такое, — бросает Уён прежде, чем даже Ёсан успевает открыть рот. Он и Сонхва вопросительно смотрят на Уёна, который страшно обижается: — Что вы так смотрите? Я что по вашему, совсем тупой что ли? Это было в прошлом семестре в каком-то тексте. Мне понравилось, как звучит, я и запомнил. Пока Ёсан пытается убедить Уёна, что никто про него ничего подобного и не думал, Сонхва затихает и прячется за ноутбуком, едва дыша. Он открывает статью «дзасики-вараси» и не может поверить, что всё это время ответ был совсем рядом. Он мысленно ставит галочки напротив пунктов — появляется в больших старых домах? Относительно, но, допустим, да. Привлекает удачу? Явно. Чаще всего выглядит как ребенок? Сонхва бы не сказал. Может хулиганить? Однозначно. Любит пообщаться с постоянными жильцами? Даже слишком. «Не считая возраста... случай наш», — Сонхва готов кричать что-то вроде «Эврика!». Он обхватывает голову руками, вчитываясь в текст. Вся японская специфика ничего не значила — Сан и без неё явился, и вполне себе подходил под описание дзасики-вараси. Сонхва хочет то ли смеяться, то ли плакать — потому что он не помнит, чтобы читал эту статью, максимум пробегал глазами, когда кидал её в ту же объемную папку. Он не мог навоображать себе этого. Сонхва замечает, что гладит курсором фразы о привлечении удачи и общении с обитателями дома. И ещё ему кажется, что проходит много часов прежде, чем он добирается до предположений о происхождении. Он совсем не удивляется, что везде фигурирует смерть в раннем возрасте: он как будто знал это с самого начала, точнее, с вечера, когда Сан, говорящий загадками, как оказалось, не намекал, а прямым текстом об этом рассказывал. Сонхва весь сжимается от неясного ощущения холода внутри, и это точно уже не воображаемый аканамэ его пугает, а его собственные мысли. Только звонкий голос Уёна вытягивает Сонхва из клубка, в котором он добровольно и самостоятельно запутался. — Расходимся, зря приехали, — говорит он, подперев щеку рукой, заглядывая в экран лежащего рядом с ним телефона. — Сочжон написала, что пары не будет. А я говорил, что одна пара в день это полная жопа, помните? — И все с тобой согласились, — напомнил Ёсан, — но а что мы сделаем? Пойдёмте хоть поедим. — Да, согласен! — захлопывает Уён «Кодекс Тайхо», чуть не попав Ёсану по пальцам. Тот поднимается со стула и спрашивает: — Хва, ты с нами? — Я... — Сонхва мечется. Уже почти три часа прошло с тех пор, как он ушёл из дома. И он не знает, что с его желанием находиться там, особенно после всего, что он прочитал за утро. — Я наверно... домой поеду. Сонхва кажется, что он пожалеет об этом решении. А, впрочем, может и нет.

***

Повернув ключ в замке, Сонхва распахивает входную дверь. Мимо, как раз кстати, проходит мама, собирающаяся отдохнуть. Она спрашивает: — Ты рано, всё в порядке? — Пару отменили, — пожимает Сонхва плечами. Он запускает руку в рюкзак и показывает несколько коробок новых лампочек. — Это для ванной, там... Сонхва не успевает договорить: мама его прерывает, забирает у него из рук коробки и продолжает что-то говорить, но он слышит её голос словно сквозь пелену. Ведь просто глянув ей за плечо, Сонхва обнаруживает подпирающего стенку Сана с виноватым взглядом. И на этот раз Сонхва уверен, что он не спит, а потому прекрасно может себя контролировать — он глядит на Сана пристально, и, когда мама уходит, пообещав сделать в ванной всё сама, Сонхва широко улыбается, точно не зная, что его ждёт впереди, но с уверенностью, что это будет что-то очень хорошее.