Цвет

Хорист улыбается. Ядовито, насмешливо. Знает, что скоро произойдёт, и уже готовит лезвие, чтобы в нужный момент резким и ласковым ударом порвать тёмную ткань свитера и окрасить всё в уродливый цвет, одна мысль о котором заставляет нервно поёжиться, почувствовав в носу такой знакомый металлический аромат. Он шутит и говорит нелепости. Вводит в заблуждение. Для него всё происходящее — игра. Игра, в которой весело лишь им. Просвещённым. Небесный уже видел десятки подобных ему. Жестокие убийцы, вот кто такие эти милые мальчики в ярких рясах. «Что же мне скажет Розарий?» — слова из уст Ори текут так же легко, как струится кровь из ран проекции тела этого Осквернённого. Каждый раз, когда Хорист обращается к дурацкому и бессмысленному девайсу, Небесный знает: вот-вот, прямо сейчас, Розарий скажет избавиться от него, ударить сзади, сладко улыбаясь и щуря пустые и светлые глаза. Ори искажает смысл веры, искажает смысл Индульгенций, он продолжает говорить и говорить всё то враньё, которое Дирижёр вкладывает в головы людям под видом прописных истин. Небесный хотел бы подолгу спорить с ним, находить аргументы и действительно отстаивать свою правоту, но на полуслове его сковывает страх, проникая в каждую клеточку чужого тела. Ори интересный. Его мир, его мировоззрение — совсем другие. Это то, что хочется изучать, о чём хочется расспрашивать, но… «Убийцаубийцаубийцаубийцаубийцаубийцаубийцаубийца», — твердят непослушные мысли, вспыхивая в голове сигнальными огнями. Улыбка Ори, на самом деле, довольно милая. Небесному эта категория не очень понятна, но он ориентируется на знания, полученные от Рема. Даже те, что настолько глупы и бессмысленны. По человеческим категориям, Ори — милый. «Лицемерлицемерлицемерлицемерлицемерлицемерлицемерлицемер», — колют кожу рук ледяные иголочки в такт учащённому сердцебиению. У Небесного есть надежда, что этот Хорист окажется другим. Найдёт способ обмануть систему. Сотни глаз смотрят на Ори через два чёрных зрачка Рема. Треть горько плачет, треть презрительно щурится, треть смотрит с неприкрытой мольбой. Сотни щупалец хотят закрыться плотным коконом, в котором можно будет спрятаться — от кого-то или вместе с кем-то. У Небесного давно нет никаких надежд. Ему так спокойнее думать. Потому что так легче не испытывать жгучей обиды, когда что-то холодное проникает под кожу, а угасающее сознание может различить наивное самооправдание такого-же-как-все-Хориста: «Отныне всё будет хорошо».