Корни и крылья

Мондей Флэннаган всю свою жизнь считала, что судьба над ней смеется — и видит Бешаба, так оно повелось почти с рождения. Точнее, с момента ее наречения — монахини храма Ильматера не стали заморачиваться с именем подкидыша, найденного на пороге в первый понедельник Киторна. Могли бы и проявить фантазию, в конце концов. Дальше — хуже. Или все же лучше? В любом случае, когда ее нашел Дроган, связанный клятвой с матерью Мондей, жизнь ее изменилась. Круто изменилась. По крайней мере, вместо десятка злобных соседок у нее теперь были лишь трое недоумков-соучеников — ладно, двое, Дорна недоумком не являлась. Итак, разумеется, все пришло к тому, что свой последний экзамен Мондей сдавала в полуразрушенном бламбергском доме, спасаясь от двух разъяренных гноллов и одновременно размышляя, где можно найти украденные у Дрогана артефакты. Вы оканчивали обучение как-то иначе? Нет? Подите в Бездну. Словом, Мондей сидела на чердаке, забаррикадировавшись комодом, и тосковала. Это продуктивное занятие могло продолжаться долго, если бы не тихий быстрый шепот, раздавшийся из дальнего угла: — Эй! Ты кто? — Единорог в манто, — по привычке огрызнулась Мондей, после чего расширила глаза и завертела головой, ища говорившего. Ей показалось, что около рассохшегося шкафа мелькнула тень; хищно раздув ноздри, Мондей двинулась к шкафу. Тень немедленно исчезла. — Ты куда? Покажись! — Не-а. Голос у говорившего был молодой и очень приятный — мягкий и певучий, хотя его несколько портила чересчур быстрая речь. — Если ты от босса, — протараторил он, — то я не вернусь. Пусть и не надеется. Вот. — Чего? — Того. Не вернусь, говорю. Мондей немного подумала и ответила: — Ну и не возвращайся. Голос помолчал. — А можно? — неуверенно спросил он. — Наверно, — Мондей пожала плечами. — Я ж не знаю, кто твой босс. Мой, например, Дроган Дрогансон. У него вещи спи... украли, короче. А я их ищу. Вот. За шкафом послышались шорох и скрип половиц; спустя секунду из-за поцарапанной дверцы высунулась бледная рука. Тонкие пальцы сложились в замысловатый пасс — видно, ее загадочный сочердачник творил какое-то заклятие. Мондей отошла. — А вот скажи, — пальцы нервно забарабанили по дверце, — не было ли среди тех вещей статуэтки башни? Не было?.. Мондей напряглась. — Предположим, была, — осторожно сказала она. В ответ пальцы замерли, и спустя секунду из-за шкафа выглянуло лицо их обладателя. Это был встрепанный черноволосый юноша, по виду ее ровесник; ноздри усыпанного веснушками носа трепетали, а чересчур большой для узкого лица рот кривился в гримасе. Несколько секунд они смотрели друг на друга, словно два оценивающих соперника дворовых щенка. Первым сдался похититель башни. — Я — Дикин, — с неохотой представился он. — Скальзингер. — Моник, — отозвалась Мондей. — Флэннаган. И ты не кобольд. Оказывается. Он театрально хлопнул себя по лбу. — Да? Так заметно? — он коротко выдохнул. — Точно. Я не кобольд. Я ученик Тимофаррара. И его шут. И его повар. И, наверно, будущий ужин. Мондей понимающе хмыкнула. — Вор у вора украл? — Эй! — Дикин возмущенно вскинулся и даже как-то странно — ну чисто по-кобольдски — оскалил на миг зубы. — Не-а. Я ее... хм... испортил. Мы с Урко и прочими бежали от гноллов и... а-а... я с обрыва скатился. Вместе с ней. — Конечно, разбил? — проницательно предположила Мондей. Он кивнул, встряхнув угольно-черными лохмами. — Да. Судя по словам Айялы, башня была древним артефактом невиданной силы. Мондей бросила взгляд в чердачное окошко, подспудно ожидая увидеть за ним скачущих на горизонте всадников апокалипсиса. Всадников почему-то не было, а был неуместно солнечный зимний день, и Мондей вздохнула. Неприятности только начинались. Неприятности, правда, только начинались — это стало ясно в минуту, когда за забаррикадированной дверью раздался грохот и гнолльские ругательства. Дикин зашипел что-то по-кобольдски и выхватил арбалет; Мондей поняла, что пришло время смываться отсюда к демонам. Точнее, к Дрогану. — Башня с тобой? — выпалила она, и Дикин кивнул, похлопав себя по карману меховой куртки. — Тогда возьми меня за руку... Серебряное кольцо — подарок учителя — нагрелось и стало обжигающим, а прозрачный обычно кристалл в нем налился алым. Это значило, что Мондей грозила опасность; так амулет защищал учеников Дрогана Дрогансона. Мондей зажмурилась: теплая сухая рука обхватила ее запястье. Грохот стал сильнее. Полетели щепки. — Бежим, — выдохнула она и крутанула кольцо. В ту же секунду комод отбросило к стене, и в открывшийся проход влетели два гнолла; Мондей успела показать им прямо в слюнявые пасти средний палец, прежде чем мир покрылся рябью. А когда рябь спала, Мондей ощутила себя на мягком ковре в гостиной Дрогана; сосредоточенно процеживающая через ситечко лекарство Дорна вытаращила глаза и аккуратно поставила чашку обратно на поднос. — Ну вот и чего? — осведомилась она. — Я нашла башню... Мондей улыбнулась так широко, что чуть не треснули губы. Дикин за ее спиной выразительно кашлянул, и Дорна грозно нахмурила широкие черные брови. — А это кто еще? *** — ...и таким образом, мы можем считать, что он — мой боевой трофей, — закончила Мондей свой длинный монолог и отпила еще чая. Чай был, как и всегда, восхитительный — его привезла в прошлом году Катриана, откуда-то из Кара-Тура, насколько помнила Мондей. Мешок тогда вдвоем тащили Бирген и Фуртен, ее непутевые братья, и едва его не порвали, после чего Ксанос закатил глаза и взвалил его на плечо сам. Вместе с вцепившимися в него полуросликами. Сердце Мондей болезненно трепыхнулось. Все было так хорошо... — Если он трофей, — сурово сказала Дорна, — тогда его надо закрыть в подвал к Риззи. Мондей возмутилась. — Еще чего! Он наши кристаллы сопрет. Объект их спора сидел на стуле, сиротливо притулившемся в углу стола, и с напускным смирением молчал; однако Мондей видела, каким быстрым и живым взглядом тот окидывал комнату. — Не сопру, — он сложил брови трогательным домиком, — честное слово! — Конечно, нет, — ласково согласилась Мондей, — я тебя тогда даже в Кании найду, ворюга. Дикин состроил гримасу, но благоразумно промолчал. Мондей заметила, что его можно было бы назвать вполне симпатичным — даже несмотря на невысокий рост и очевидную паскудность характера. Это открытие не очень понравилось Мондей, и она в ответ скривилась. Дорна со стуком поставила чашку на блюдце. — Мы пленных не берем, — провозгласила она и почесала нос. — Слышь, Моник, тут дядя Нэйтан приходил. Ну тот, папаша Бекки, помнишь? Той самой Бекки. Мондей хрюкнула. Бекку знали все. Эта хорошенькая юная дуэргарша была одержима идеей выйти замуж и оповещала об этом всех в пределах десяти миль. Бекку боялись сильнее, чем кобольдов, гноллов и троллей вместе взятых. Самым паскудным было то, что мастер Дроган и дядя Нэйтан были хорошими друзьями, а значит, глуповатую мордашку Бекки им приходилось видеть довольно часто. У Дорны к ней были свои счеты — однажды та увела у нее одного хорошенького дварфа-кузнеца, и Дорна Бекке этого так и не простила. — Так вот, — Дорна снова почесала нос, — эту дуру украл огр. Дядь Нэйтан не знал, что с мастером беда, он помощи просил... а он ведь старый уже, куда ему. В общем, я пообещала, что чем смогу, помогу. Хотя как по мне, пусть ее огры сожрут, сучку. — Будь выше, — Мондей вздохнула. — Я уже, — Дорна пожала плечами, — сейчас вот чай допью, и мы с Ксаносом выдвинемся. Он там в мэрии скандалит. Не хочет он, понимаешь, меня одну отпускать. Я же такая беззащитная. Дикин в углу сдавленно хохотнул, и Мондей метнула на него гневный взгляд. — Че ржешь?! Он невинно уставился на нее неприлично большими светло-карими глазищами. — Я? Я молчу. Считайте, я уже в подвале. Я спокойна, я титанически спокойна, подумала Мондей, сжимая в пальцах чашку. Дикин снова чинно молчал. Вечернюю идиллию прервал стук дверного молотка. Дорна со вздохом поднялась. — Проходной двор какой-то, — пробормотала она и пошла открывать. И спустя полминуты вернулась — уже в сопровождении Катрианы: как всегда ярко разодетой, шумной и громкой. — Слышала, Дроган заболел, — она стряхнула с рыжего лисьего воротника шубы снег и потерла румяные от мороза щеки. — Мы можем как-то помочь? Лекарства? Зелья? Просите, что хотите. Не первый год друг друга знаем. Мондей невольно улыбнулась. Действительно, Катриану они знали уже лет шесть — ее караван исправно поставлял Дрогану книги и разнообразные волшебные штуки со всех концов Фаэруна, а порой и Абейр-Торила. Кроме того, Катриана всегда была в курсе происходящего, даже если приехала в Хиллтоп час назад; Мондей небезосновательно подозревала, что Катриана тоже из Арфистов — впрочем, свои мысли она предпочитала держать при себе. Мондей нравилась эта открытая и веселая полурослица. — Он уже выздоравливает, — ответила Дорна. — Но все равно спасибо. — Ну вот и хорошо. Бирген, Фуртен, заносите! В дверях появились два абсолютно идентичных полурослика, с пыхтением и ежеминутным упоминанием великой Арворин тащивших какой-то мешок. Мондей ощутила приступ дежавю. — Пыльца фей из Уотердипа, как и заказывали, — пропела Катриана. — Мэтр Собри был ужасно милым и скостил цену вдвое. А вот в Невервинтер мы не поехали. Там чума. Бирген, скотина, аккуратнее! Полурослик, державшийся за мешок с левой стороны, втянул голову в плечи. Он знал, какова Катриана в гневе. Дикин вдруг вскочил со стула. — Можно, я? Не дожидаясь разрешения, он взялся за завязки мешка и с легкостью, достойной Ксаноса, втащил тот в комнату и аккуратно установил у стены. Мондей несколько раз хлопнула ресницами и встретилась с ошалевшим взглядом Дорны; видно, несоответствие невысокого роста, худощавости и почти драконьей силы впечатлило и ее. Катриана же заинтересованно спросила: — Ты что, секретный ученик Дрогана? — Почти, — с ослепительной улыбкой ответил Дикин и даже отвесил полурослице поклон. Та хихикнула. — Он ворюга, — поспешила сказать Мондей. — Причем наглый ворюга, Кэти. — Люблю ворюг. Они полезные. Катриана прищурила миндалевидные голубые глаза и поправила золотое монисто на груди. — Я полезный, — Дикин упер руки в бока. — Я умею готовить, таскать тяжести и петь. — Это потрясающе, юноша. — ...А еще мне совершенно некуда идти. Она ж меня сожрет, — он нежно посмотрел на Мондей, и она гневно сжала кулаки. — Видите, вообще меня не любит. Катриана оценивающе на него посмотрела. — Кажется, ты нам подходишь. Бирген, Фуртен, — обратилась она к братьям, — смотрите и учитесь. Как тебя звать? Дикин с апломбом задрал веснушчатый нос. — Дикин Скальзингер, мадам. Всегда к вашим услугам. — Когда они мне понадобятся, я сообщу, — Катриана засмеялась и покачала головой. — Вот, например, ты сможешь найти карты моей тетки? — Карты? — Мондей непонимающе изогнула брови. Катриана махнула рукой. — Гадальные, — ответил вместо нее Фуртен. — У тетки Дашнайи кобольды карты стибрили, Ториасу морду покоцали и колесо сломали, уродцы... — А кобольды вообще прут все, что плохо лежит, — вставила Дорна. — Прям как дварфы, да? — ухмыльнулся Дикин и почесал затылок. — Найду я ваши карты, мадам. *** Ярко сияла луна в черном-черном, будто дорогой бархат, небе; в ее серебристо-белом свете тихо кружили крупные снежинки. Стояла красивая зимняя хиллтопская ночь — в такие ночи местные девицы гадали на суженых, запихивая под кровать прутья от веников, а дети собирали леденцы и пирожки у соседей, с превеликой радостью отдавая дань праздничной традиции. Мондей, конечно же, как и всегда, оказалась за бортом веселья. Она угрюмо сопела простуженным носом, упрямо стараясь не отставать от Дикина, который уверенно шел куда-то на север Хиллтопа. Шел и насвистывал себе под нос какую-то замысловатую мелодию. Мондей начинала понимать, что именно ощущала легендарная Дочь Баала в моменты превращения в Убийцу. Дикина точно нельзя было отпускать — Мондей намеревалась выудить у своего трофея максимум информации, а трофей явно намеревался сбежать — но и терпеть его присутствие было очень трудно. Будто почувствовав ее мысли, он резко повернул лохматую голову. — А мне правда нельзя возвращаться, — нарочито беспечно сказал он. — Вот серьезно. — Чего это? — мрачно отозвалась Мондей. — Тимофаррар меня целиком проглотит. Мондей вздрогнула. Она уже имела аудиенцию у этого достопочтенного белого дракона и подозревала, что воспоминания о том вечере останутся с ней даже тогда, когда ее разум поглотит старческое слабоумие. Его ярко-голубые, совершенно человеческие глаза на чешуйчатой морде источали такой холод, что рашеменские ледники показались бы летними ручьями; Мондей искренне считала подарком Тиморы то, что ей удалось уйти из его логова живой. А Дикин с ним жил... Мондей даже ощутила что-то вроде уважения. Она непроизвольно сглотнула. — Верю, — вырвалось у нее. Дикин удивленно на нее покосился. — Ты его лично знаешь, что ли? — Да. — А-а... — он чуть ссутулился. — Тогда ты должна меня понять. Мондей промолчала. Впереди возвышалась заброшенная ферма — та самая ферма, где, по деревенским легендам, обитали призраки (на самом деле обитали там в основном крысы, Мондей и Дорна установили этот факт еще лет пять назад). Темные окна угрожающе сверкали осколками выбитых стекол; полуоткрытую дверь со скрипом качал ветер. Дикин остановился. — Ага, — задумчиво сказал он. Мондей приподняла бровь (она вообще считала, что настоящая колдунья должна уметь красиво изгибать брови. Впрочем, она просто знала, что ей это шло). — И с чего ты взял, что... Она щелкнула пальцами, подбирая слова. Дикин сморщил нос. — По запаху. — Что?.. — Да по запаху же! — он скривил губы. — Я рос среди кобольдов, а кобольды, они... в общем, я многому у них научился. Мондей со значением кивнула. — Это видно. Она поднялась по стонущим от старости, опасно скользким ступенькам, приоткрыла дверь и заглянула в сени. Ничего интересного там, конечно, не обнаружилось — только старые треснутые ведра да облезлая метла в углу. На стене висело тусклое зеркало, и Мондей увидела в нем собственное лицо — угрюмые зеленоватые глаза и две растрепанные, как веники, рыжие косы. Где-то в глубине дома застучали дробные шаги. Мондей прислушалась и обернулась к Дикину; ноздри того затрепетали. Он уверенно направился к дверному проему, ведущему, судя по всему, в бывшую кухню. Из которой тянулся тонкий, почти неслышный запах подгнившего сыра и подпорченной ветчины. Мондей моргнула. — Кобольды воняют сыром? — спросила она. Дикин запустил в волосы бледную пятерню и сказал, не оборачиваясь: — Нет. Скорее грязными носками и псиной. Это у нас Блоп просто гурман. Эй, Блоп! — заорал он неожиданно грубым низким голосом. — Выходи. Выходи, кому сказал! Из-под древнего, грозящего в любую секунду развалиться стола послышался тонкий скулеж. Судя по всему, затаившееся там существо предпочитало смерть под обломками гнилого дерева, а не общение с явно очень злым Дикином. Мондей прислонилась к стене и вытащила из кармана кусок хлеба. Представление обещало быть захватывающим. Невидимый Блоп забился еще глубже. — Да вылезай. Ну! — Дикин нагнулся и заглянул под стол, мазнув по грязному полу многочисленными медными пряжками на куртке. — Или за тобой сходить? Темнота зашевелилась, и через секунду из нее осторожно высунулась чешуйчатая лапа, после чего весь кобольд вышел на свет, боязливо косясь на отошедшего в сторону Дикина. — Босс Дикин будет плеваться огнем? — пискнул он. Мондей проглотила последний кусок, стряхнула с груди крошки и с любопытством уставилась на Дикина. Тот прищурился. — Карты где? — Какие карты? — кобольд явно пытался отбрехаться. Его черные глазки бегали туда-сюда, избегая взгляда Дикина. — Карты из фургона полурослицы, — уточнил он. — Кто у нас любит блестяшки? Не ты, а? А еще ты любишь не делиться добычей... Короче, хватит кривляться. Будто в первый раз, честное слово. Кобольд молча вытащил из-за пазухи колоду чуть замасленных карт — красивых, ярко раскрашенных и даже кое-где позолоченных. На самом верху нагло улыбалась пиковая дама в шипастой короне на пышных волосах. — Босс Дикин, босс Дикин, — залопотал он, — босс знает, что Урко хочет сбросить босса с обрыва? Урко хочет сделать Язку своей самкой, а Язка не хочет, Язка хочет слушать песни босса... Щеки Дикина налились алым; он оскалился, и Блоп понятливо захлопнул пасть. Мондей, не выдержав, разразилась хохотом. — Ой, не могу, лопну! Драма в кобольдском королевстве! Ра... разборки ящериц! Любовные драмы чешуйчатых... Она смеялась и смеялась, выплескивая накопившееся напряжение, в то время как Дикин гневно сверкал ярко-карими глазами. Блоп подобострастно на него смотрел. Смех раскручивался внутри Мондей, словно набирающий силу смерч; громко и уже грубо хохоча, она с ужасом поняла, что уже не может себя контролировать, и что сейчас повторится то самое, что было когда-то давно, и великий Ао, как же ей остановиться... Кажется, кто-то тряс ее, схватив за плечи, орал в ухо; явственно запахло дымом, и Мондей закашлялась. Усилием воли ей удалось укротить рвущийся из горла смех; Мондей вытерла выступившие на глазах слезы, и мир прояснился. Сильно болело горло, щипало нос и горели щеки, но в целом все было не так плохо — лучше, чем в прошлый раз. Гораздо лучше. Дикин сверлил ее пристальным взглядом. — Успокоилась? — осведомился он, когда Мондей чуть отпустило. — А теперь пошли. Он сунул карты в карман и зашагал к выходу; Блоп вприпрыжку кинулся следом. — Босс, а Блоп... — Сгинь. Иди к мастеру дракону и скажи, что я не вернусь, — он подумал и добавил, — и проверь, чтобы в его жарком не было жира. А то у мастера будет болеть печень. *** Назад они возвращались в полном молчании. Мондей шла, разбрасывая носками сапог рыхлый снег; ей было неловко. Показала себя сумасшедшей перед этим... этим... этим! Молодец, самая старшая ученица Дрогана Дрогансона. А все ее магический дар, будь он неладен. — Я вообще-то не истеричка, — сказала она, глядя в сторону. Невдалеке уже показались очертания фургонов Катрианы — значит, они почти пришли. — Мне вообще-то без разницы, — отозвался Дикин, помолчал и добавил: — дикая магия? — Да, — проронила Мондей. — Безумный смех Таши. Я вообще смеяться боюсь. Он передернул плечами и вдруг остановился, как вкопанный. Из темноты проявилась высокая, закутанная в черный плащ мужская фигура; надвинутый на лоб капюшон не позволял рассмотреть лицо. Мондей смогла увидеть лишь седые длинные пряди и острый подбородок. Фигура неторопливо двинулась наперерез Дикину. — Так-так-так, — сказала фигура неприятно знакомым гулким басом, остановилась и эффектно откинула капюшон. Мондей ойкнула. — И что же ты имеешь мне сказать, ученик? Губы Дикина слегка посинели, однако — надо отдать ему должное — стоял он прямо и шага назад не сделал. — Я не вернусь, мастер Тимофаррар, — тихо сказал он. Тимофаррар укоризненно покачал головой. В человеческом обличье он выглядел как мужчина лет пятидесяти, с грубоватым, изборожденным морщинами, однако не лишенным своеобразной красоты лицом. Оно скорее пугало, чем притягивало — и вместе с тем неуловимо напоминало лицо Дикина. Точно так же Мондей-человек походила на Дрогана-дварфа — так неизбежно случается с людьми, долгое время живущими бок о бок и понимающими друг друга. — Я уже стар, — дракон величественно взмахнул рукой, — у меня слабое сердце и никчемное здоровье... Мондей вздрогнула, вспомнив, как легко тот сгреб чешуйчатыми лапами бесчувственную Дж`На и как быстро скрылся с ней где-то в поднебесьях Высокого Леса, но промолчала. — ...я ищу своего ученика. Я переживаю, демон побери! И когда я его нахожу, — в голосе Тимофаррара слышалась неподдельная скорбь, — что я слышу? Я не верну-усь! — передразнил он. — Да где твоя благодарность, жалкий червь? Где уважение к тому, кто воспитывал тебя семнадцать лет? Где твоя совесть, в конце концов? — Вы меня сожрете, мастер? — в тэйском стиле, вопросом на вопрос ответил Дикин. — Делать мне нечего, — оскорбленно сказал дракон. — Буду я всякой дрянью травиться. К тому же у меня сейчас прекрасная гостья... она ест лишь утонченные блюда. — Мастер снова взял в плен госпожу Дж`На? — дипломатично поинтересовался Дикин. — О да. Его глаза сделались мечтательными, и Мондей резко поплохело. Бешаба подери, стать сводницей дракона и демонофеи — это слишком даже для нее. Если где-то происходит идиотская ситуация — Мондей Флэннаган окажется в самом центре, даже не сомневайтесь. — Тебя стоило бы сожрать, неблагодарный недоросль, — задумчиво промолвил Тимофаррар, вырвав Мондей из ее печальных дум. — Но я слишком стар и мягок, и желудок у меня уже не тот. Лет двести назад я мог переварить даже тролля! — Допереваривался, — пробормотал Дикин, однако дракон его не услышал. Или сделал вид, что не услышал. Мондей уже ничему бы не удивилась. — Ладно, — после паузы сказал он. — Птенцы улетают из гнезд рано или поздно. Таков цикл жизни. Не стану тебя удерживать. Но тебе есть куда идти, ученик? Дикин пожал плечами. — Мир большой. И у меня сильные крылья. — Но некрепкая чешуя, — отпарировал Тимофаррар. — Если выживешь — возвращайся. Не забывай писать. И помни о том, чья кровь в тебе течет. Он отошел назад, раскинул руки — и по синеватому в лунном свете снегу расползлась гигантская тень. В небе, загораживая звезды, раскинулись белые крылья; проделав крутой вираж, белый дракон неторопливо поплыл по воздуху на запад, в сторону острых шпилей Низких Гор. Дикин, запрокинув лохматую голову, следил за его полетом до тех пор, пока тот не скрылся за горизонтом. В его черных волосах блестели снежинки. — Ну и все, — сказал он, когда Тимофаррара перестало быть видно. — Прощай, старый желудочник. Мондей решила ничего не говорить. В голосе Дикина звучало нечто, очень похожее на сожаление; воистину, наставники — всегда наставники. Будь это хоть дварф-колдун, хоть дракон-гноллоед. ...Катриана обрадовалась им, как родным. Она восседала в накрытом разноцветными платками кресле, как королева; при виде Дикина полурослица аж привстала, взявшись холеными руками за подлокотники. Ее глаза заблестели. — Неужто нашли? — осведомилась она. Дикин небрежным жестом вытащил из кармана карты и протянул их Катриане. — Как и обещал, мадам. Позолота карт мягко засияла в свете ламп, расставленных по всему Катрианиному фургону; собственно, это были не лампы вовсе, а стеклянные цилиндры, в которых плавали красные и желтые магические шары. Катриана рассеянно перетасовала карты — снова перед Мондей, навевая тревогу, мелькнуло надменное лицо и шипастая корона пиковой дамы. — Хорошая работа. Дашнайя в обмороке будет от счастья. Она щелкнула по колоде блестящим розовым ногтем. — Располагайся, Дикин Скальзингер. Теперь я говорю это серьезно. Дикин ответил ей широченной улыбкой. — Благодарю, мадам! Катриана кивнула и крикнула: — Ториас! У входа тут же нарисовался полурослик, при виде которого Мондей поспешно прикрыла глаза ладонью. С Ториасом она в прошлом году эпично подралась, свидетелем чего была половина Хиллтопа, и повторять этот подвиг ей не хотелось. — Где, чего... А, привет, Неделька. Как поживаешь? — Серьезно, Неделька? — Дикин захохотал. Это прозвище Ториас выдумал еще несколько лет назад и, по-видимому, страшно гордился своим остроумием. Его было невозможно заткнуть. Мондей открыла рот, намереваясь изысканно и метко поставить Ториаса на место, но Катриана ее опередила. — Проводи нашего нового носильщика... и, возможно, повара... в его комнату. То есть в свой фургон. Живите дружно. Дикин, это Ториас. Ториас, это Дикин. Ториас с интересом уставился на Дикина. — Че готовим? Фирменные блюда есть? — Есть, — невозмутимо ответил Дикин. — Тушеная гноллятина в соусе из пещерного мха и помета летучих мышей. Хочешь, приготовлю? — Э-э, — полурослик закашлялся, — все, понял, без вопросов. — Кажется, вы поладите, — подвела итог Катриана. Братья по разуму, подумала Мондей. Они ушли; Катриана проводила их задумчивым взглядом. — Мы едем в Анаврок, — сказала она деловито. — Думаю, ты едешь с нами. — Что?! — Мондей вытаращила глаза. — Я разговаривала с Дроганом. Он хочет, чтобы ты... впрочем, тебе лучше самой его спросить. В любом случае, мы тебя забираем. Высадим тебя, Дорну и Ксаноса в лагере аоистов, это не так далеко. Тракт безопасный, мы там уже были, куча оазисов, в общем, все будет хорошо. Где-то через пару месяцев будем там. — Но я... Мондей совсем смешалась. Катриана ободряюще улыбнулась. — Я знаю, в первый раз это тяжело. Я сама выросла в Трейдмите и думала, что проживу там всю жизнь... Но видишь, как вышло. Не бойся. Клянусь, мы довезем тебя в целости и сохранности. Иди, поговори с Дроганом. Он тебя ждет. В полном замешательстве Мондей выкатилась из фургона, дошла до ближайшего чурбака и плюхнулась на него, не чувствуя холода обледеневшего дерева. Ее охватили страх и неуверенность — липкими, знобящими объятиями. Конечно, она знала, что однажды настанет день, когда она оставит Хиллтоп и уйдет странствовать; однако этот самый день Мондей представляла совсем не так. Она должна была начать свое первое путешествие в солнечный Чес или зеленый Киторн, а не в разгар зимы, едва оправившись от гноллов, и уж точно не оставляя больного мастера! Мондей захотелось то ли завизжать на всю деревню, то ли разрыдаться, словно маленькая девочка; но она старательно подавила оба этих абсолютно неразумных желания. В конце концов, подавлять в себе неразумное — это то, что она с переменным успехом делает всю свою жизнь. Мондей шмыгнула носом. Надо будет попросить у Дорны микстуру, подумала она. — А я все думал, куда ты подевалась, — послышался голос Дикина за ее спиной. Мондей повернулась. — Да тебе-то какая разница? — Вообще никакой, — он ухмыльнулся. — Мне сказали, что ты едешь с нами... — Ах, уже с «нами»? — едко заметила Мондей. — Далеко пойдешь. — Дальше, чем ты думаешь. Так вот, я не хочу ехать в одной повозке с простуженной выдрой... Поэтому держи. Он извлек из кармана крошечную склянку, доверху заполненную каким-то мутноватым снадобьем. Мондей подозрительно ее оглядела. Во время визита к Тимофаррару она успела ознакомиться с некоторыми кобольдскими традициями. Некоторая их часть была дикой и социально откровенно неприемлемой — так что в склянке могло оказаться что угодно вплоть до выделений пещерных тварей. К тому же от Дикина тоже можно было ждать всего, что угодно. Этот драконий приемыш производил впечатление создания совершенно непредсказуемого. — Это что, яд? — осведомилась она. — Нет, что ты. У меня не было времени его смешать. Это просто вода из волшебного озера. Подземного. Она целительная. Один глоток — и ты дышишь как человек, а не как старый кобольд... — Ты удивительно любезен, Дикин Скальзингер. — Всегда пожалуйста, Моник Флэннаган. Он вложил флакон в руку Мондей, развернулся и ушел в сторону фургона Ториаса. Демонов ворюга, подумала она, твердо решив вылить зелье в снег, и открутила грубо выточенную крышку — но в последний момент передумала. Она бросила флакон в сумку и поднялась на ноги. Светили звезды, похожие на разбросанную по черноте небосвода бриллиантовую крошку — будто рассеянная Селунэ примеряла свои драгоценности, да так и оставила их лежать, забыв упрятать в шкатулку. Далеко на западе синели силуэты Низких Гор, и Мондей, показав им язык, поспешила домой. Она чувствовала, как ветер новой жизни подхватывает ее, словно лист — но больше Мондей не боялась. Здесь были ее корни, глубоко вросшие в землю этих мест, и какая-то часть ее души навечно останется в Серебряных Пределах — но другая часть уже настойчиво звала ее в мир, полный разнообразных, порой страшных, но всегда удивительных чудес. — Что было и будет, — пробормотала она, — никто под луной не знает, кроме меня одной... И птички — серой и скучной на вид. Тиндарадай! Но она промолчит.