Солнечное затмение

***

Выходя из пыточной, Дазай демонстративно хлопнул дверью. Он с презрением смотрел на двух своих подчинённых, которые не могли вымолвить и слова из уст. Дазай подошёл к одному из них и врезал по лицу. Потом ещё раз и ещё. Каждый удар сопровождался тихим смешком, в котором не было ничего человеческого, это больше походило на приглушённый рёв собаки, что напала на новую добычу, не наевшись предыдущей. Рабочему мусору только и оставалось принимать все удары на себя и молиться о скором окончании, ведь прекрасно понятно, что если сотрудники начнут сопротивляться, то их ждёт неминуемая гибель. - Скучно, как же скучно, мать твою! Ты даже не скот, просящий о помощи. Неужели тебе не больно? Тогда давай попробуем так. Дазай достал лезвие. - Смотри, оно всё ещё в моей крови. Хочешь попробовать её на вкус? На самом деле это была кровь предыдущей жертвы. С помощью этого металла Дазай оставлял глубокие увечия на бедном мужчине. Подчинённый сглотнул ком в глотке. Он знал, на что пошёл, но пока осознание вероятного смертельного исхода не приходило. Мужчина спокойно смотрел на лезвие, не зная, что сейчас может произойти. Дазай медленным движениями приближался к шее, но не спешит резать горло, он ждёт. Ждёт реакции, ждёт слез, ждёт отчаяние в глазах подчинённого. Как же он взбесился, когда не получил этого. Дазай отбросил лезвие и судорожно полез по карманам. Найдя желанное, он засунул в рот что-то окрававленно, встал с колен и ждал пока подчинённый проглотит мерзкую вещь, но, кажется, тот совсем дурак и выплюнул. - Глотай, ты, наверное, за последние три часа ничего не ел, я же забочусь о тебе. Ну же, прими мою заботу должным образом! Терпение у Дазая на пределе так же, как и менталочка подчинённого, он уже совсем ничего не понимал, что вообще произойдёт дальше. Дрожащами руками мужчина поднял с пола кусок неизвестного происхождения, положил в рот. Сквозь рвотные позывы он осторожно прожевал и наконец проглотил. На что получил неожиданую реакцию Дазая: сначала лёгкая ухмылка, переростающая в нечто безумное, а вскоре пустые коридоры заполнились оглушительным смехом. - Так, тебе понравилось? Хочешь ещё? У меня такого добра за дверью полно. Ты в курсе, что это принудительный канибализм? Тут до подчинённого дошло, что он съел кусок мёртвой плоти человека. От таких мыслей рвота не заставила себя ждать. Каждый раз, вспоминая, что это человечина, темнеет в глазах, и органы выворачивает наизнанку. - Посмотри, ты всё испачкал, и что теперь делать? - П-простите, сэр, - это всё, что смог выдавить из себя человек, над которым сейчас ужасным способом издевается начальник. - Нет... так не пойдёт, - Осаму ногой опустил своего подчинённого в его же продукты жизнедеятельности, невольно вышедшие изо рта. Казалось, эта "идилия" могла продолжаться долго, пока Дазай не услышал знакомый темп шага, доносящийся с конца коридора. Эти шаги он ни с чем не перепутает. В миг, как по щелчку пальца, лицо Осаму сменилось на что-то более адекватное, и он пошёл навстречу. - Дазай, давно не виделись. Давай без всех формальностей, мы же давно с тобой знакомы? - Как хочешь, - Дазай прожигает голодным взглядом Мори. - Почему так долго? Знаешь, это непрофессионально с твоей стороны. Мог бы и постараться ради меня. Дазай сдерживался, чтобы вся злоба не вырвалась наружу. Он успокоил внутреннего себя, желающего задушить на месте своего босса. Осаму начал делать то, что умел лучше всего, - притворяться и врать. Натянул улыбку и завёл разговор про сложившиеся обстоятельства: говорил про нападение в баре и другую полную выдуманную чепуху. Мори стоял и слушал, не смея перебивать столь интересные истории. После увлекательного рассказа Дазая Огай отдал приказ занести полный отчёт по выше сказанному в подробностях. И молча ушёл. Дазай, смотревший ему в спину в течение пары минут, сладко представлял, как будет мучить своего начальника на раскаленном стуле, как будет шипеть его кожа под расплавленным свинцом. Звук, который будоражит всё тело до костей. Но пришлось выйти из мира фантазий, здесь надо быть серьёзным, перед ним стоял человек который властен над ним. Пока что... Ему надо идти к Чуе, надо успокоиться, но чувство неудовлетворенности не давало покоя, сегодня он не наигрался в должной степени, но, придя в себя, наткнулся на Акутагаву, который у Дазая вместо боксёрской груши. "Никчёмный щенок", - промелькнуло в мыслях. - Дазай-сан, как прошло задание? - Всё отлично, а ты думал, что я не справлюсь с этим? - фраза не звучала, как вопрос, Дазай лишь опять указывал на то, что человек перед ним всё так же жалок. Со стороны черноволосого послышался кашель, на пол закапали маленькие капли крови, болезнь не давала о ней забыть - Дазай-сан, на самом деле после вашего совместного задания с Чуей-саном, он выглядит болезненно, Босс предупреждал вас и хотел бы, чтобы вы отдохнули друг от друга. - Разве, после моей первой фразы было непонятно, что пора завалить ебало? - раздражение, просто бешеное. Настроение Дазая после визита в пыточную немного улучшилось, но сейчас стремительно падает до точки невозврата, критической точки, которую боялись все, кроме обладателя. У Акутагавы выступил холодный пот, мысли соотнеслись, озарили понятием, что к чему, и стремительный шаг унёс возможную следующую жертву из поля зрения Осаму. Все знают, что может сделать главный исполнитель Портовой Мафии в гневе. Чуя, он говорил про Чую, почему он его интересует, он за него переживет, зачем ему Чуя, он на него смотрел, Чуя, Чуя, все сводится к Накахаре, Дазаю надо идти к нему. Если бы Рюноске остался хоть на минуту больше, его органы поимели бы честь быть размазанными по коридорам четвёртого этажа. Кабинет Рыжего выглядит немного неопрятно, но всё же он не похож на остальные кабинеты в здании, тут менее напряжённо, и отчасти даже уютно. Дверь открывается без предупредительного стука, человек в чёрном пальто заходит быстро и сразу ищет глазами обладателя комнаты. Чуя сидит на тёмно-зеленом кожаном диване и разбирает всю ненужную мукалатуру, накопившуюся за то время, пока они с Осаму были на миссии. Дазай быстро схватил руки Чуи, прижимая к стене, документация разлетается по всему кабинету. Дазай стоит перед ним, не отпуская руки, без слов, тихо, в меру спокойно. Волосы. Они потеряли свою насыщенность уже давно; за прошедшее время локоны успели заметно отрасти. Забинтованная рука лезет в копну волос, глаза Осаму становятся более чёрными. Видно, что он думает о чём-то своем. Полностью погружённый в мысли, продолжает мять прядь волос, практически вырывая. Жалобный писк разносится по комнате, когда Дазай усиливает хватку рыжей копны критически сильно. - Прекрати, это больно... - Что? Больно? Сильно? - маниакальный взгляд, от которого хочется убежать, пронизывает Чую. Волосы начинают силой приглаживать. - Твои волосы прекрасны, - резко вспомнив об отчёте, Осаму выходит из комнаты так же молча, как и зашёл. Чуя долго не отводил серого взгляда от двери и аккуратно трогал то место на голове, которое держал Дазай, от последней повисшей в кабинете фразы даже появилась какая-то теплота на душе. * Быстро начерканный Дазаем в кабинете, отчёт был наспех сдан Боссу. Мори отвечает хладнокровно и платит за совершенную работу круглую сумму. Но, по упоминанию Дазая, так как миссия была не одиночная, Босс обязан заплатить и Чуе, но в ответ Огай сказал, что лично передаст деньги. Это плохо, Чуя может сказать лишнего в таком состоянии, нет, НЕТ, Огай не подойдёт к нему ни на шаг, никогда, Дазай не позволит. - Не стоит себя утруждать, - Осаму умеет держать лицо, и не важно, о чём волнуются мысли в этот момент. - Разве что-то не так, Дазай? - предложение было сказано медленно, подтекст выделялся предельно ясно. - Он сейчас не в лучшем состоянии, не стоит его тревожить из-за каких-то денег. - Мне кажется, ты переходишь границы, говоря мне, что делать не стоит. - Уважаемый Мори Огай, глава Портовой Мафии, - сама фраза уважительная, но интонация указывала на обратное, - я напомню, что я сделал для организации, если меня в ней не будет, ваша прибыль упадет в половину, а если я буду играть против вас, Портовая Мафия падёт, - провокация на лицо, да ещё и такая простая. - Я пропущу мимо ушей эту дерзость в моём присутствии сегодня, но не более. Знай своё место. Лёгкая улыбка теряется, быстро меняется на выделяющуюся жажду крови в тёмных глазах, и Дазай нагло показывает одалевшие чувства. - Большое спасибо, Босс, - забирая деньги, говорил Дазай, ровным, уверенным шагом выходя из самого охраняемого помещения в здании с победой, чёрные мысли снова приходят, решение убить босса бетонно оседает в голове. При входе в кабинет Чуи он слышит два голоса, один даже смеётся. В этот раз Осаму стучится, просто чтобы понять, изменится ли поведение этих двоих, а именно Чуи и помойного щенка. Голоса затихают, без прозвучавшего разрешения для входа Дазай открывает дверь, садится на тот же диван и смотрит, просто смотрит. Чуя не чувствует опасности, поэтому продолжает немного хихихать. Рюноске чувствует, он чувствует её: жажду крови. Страх окутывает с головой, на заплетающихся ногах Акутагава выбегает из кабинета, проронив на последок извинения перед Осаму. - И что это было? - Да так, просто пообщались с Акутагавой о предстоящем задании. - Задании? Я ничего о таком не слышал. - У нас с Акутагавой совместное задание, не знаю, почему тебя не проинформировали. - Вот как, - голос Дазая становился тише и зловеще, руки заводились тряской и дрожью, в голове крутились разные события и мысли, но Чуя словно не замечал перемен, всё так же продолжал: - Не волнуйся, задание не такое уж и сложное, тем более с Акутагавой вполне приятно работать, он довольно сообразительный малый. Терпение кончилось, Дазай повалил Чую на диван. - Что ты дел... - недосказанные слова Накахары грубо заткнули поцелуем. Забинтованные руки Осаму медленно начали спускаться к животу, немного щекоча пальцами кожу, от чего Чую начало немного подрагивать. Он знает, что сопротивление бесполезно, и что какие-либо действия сделают только хуже. * Чуя лежал неподвижно, словно стараясь не навлечь ещё большей беды. Ноющая боль в нижней части тела. Измученные серо-голубые глаза смотрели только на изчезающий силуэт человека, насиловавшего его только что. Звук закрывшейся двери означал, что всё закончилось. Чуя прижал колени к груди и тихо, почти безмолвно, начал плакать.