Моя малышка Кристин

      Чем старше становились друзья, тем больше беспокоилась за Кристину Антуанетта Жири. Красивая женщина, она сыграла решающую роль в судьбе Эрика, разделив ее на «до» и «после».       Мать Эрика, безымянную цыганку, обесчестил какой-то парижский богатей. Холодной ночью он наткнулся на нее, нетвердым шагом ковыляя из пивнушки. Туман в его голове был несравним с туманом, расползающимся по городским мостовым. Грубо привалив беззащитную девушку к сырой стене, он содрал расшитый яркими нитями шелковый пояс, удовлетворенно дыхнул в смуглое испуганное лицо пьяными ароматами и, заткнув ей рот холеной рукой, другой проник под пышные юбки…       Их никто не слышал и не видел. Тяжелые серые облака заволокли луну, туман поглотил все звуки. Не сдерживая слез страха и ненависти, цыганка тщетно пыталась вырваться, колотя кулачками по груди насильника. Соленые слезы текли по мужской руке, капая на смуглую грудь. Когда все закончилось, он отпустил девушку, и она рухнула ему под ноги. Плюнув и застегнув кожаный ремень на испачканных семенем брюках, неизвестный растворился в густом тумане.       Беременность прошла тяжело. Цыганка билась в истерике, тужилась, силясь извлечь на этот свет нежеланное дитя, плод порока. Спустя полсуток мучений, слез, боли ребенок покинул материнские чресла. Это был мальчик. К ужасу матери он унаследовал практически все черты своего поганца-отца. Цыганка вглядывалась в кричащее существо, лежащее у нее на груди, и не находила в нем себя. Бледный, светлоглазый, с прямым носом и полутонкими губами. Единственное, что он унаследовал не от насильника — черные, как смоль, волосы. Прямые, блестящие, мягкие. Цыганка поняла, что не сможет принять этого мальчика, она не любила его. Она назвала его Авартоном — уродцем.       В три года малыш некстати ползал по холодному каменному полу кухни, и мать споткнулась об него с большой кастрюлей только что сваренной похлебки. Горячая жидкость чудом не выжгла Авартону глаза, но оставила уродливый шрам от ожога на половину лица, только подтвердив данное бессердечной матерью имя. Цыганка боялась теперь взглянуть на обезображенное детское личико. Она наспех сшила из грубой ткани маску и заставляла мальчика ходить с нею всегда и всюду. Ребенку с ранних лет родная мать внушала мысли об уродстве и безобразии.       Не в силах выносить шепотки табора о страшном выродке, через пять лет цыганка без сожалений отдала мальчишку хозяину цирка, проездом остановившегося близ табора: — Я не могу терпеть больше эту уродливую морду, — брезгливо сказала она, подталкивая тихо плачущего Авартона к толстому краснолицему бородачу средних лет. — Он бесполезен в хозяйстве, а от жалких слухов у меня уже раскалывается голова. — Хм… — хозяин оглядел тощего ребенка. — Сними ее! — волосатая рука указала на грязную маску. Авартон колебался. — А ну! — цыганка отвесила ему такой подзатыльник, что мальчик зашатался. — Делай, что тебе говорят! Дрожащими руками он обнажил свое лицо. Немного косые глаза бородача расширились в ужасе. — Дитя дьявола… — прошептал он.

***

      Юная девушка с рыжими волосами торопливо вела по скользким ступеням подземелья худого мальчишку с рваным, выцветшим мешком на голове. В руках он нес невесть откуда взявшуюся потрепанную игрушку в виде обезьянки, державшую тусклые цимбалы. Несчастный ребенок был доведен до крайней степени худобы. Ребра выглядели так, что вот-вот проткнут кожу; локти и коленки были очень острыми, шершавыми; ключицы казались хрупкими, как у птички. — Здесь тебя никто не найдет, — тихо сказала Антуанетта Жири, успокаивая мальчика.       Ее спутник нерешительно прошел вглубь пыльного подвала. Паутина свисала с декораций от давних, забытых постановок, плесень покрыла костюмы, какие-то черви проели задник, лежавший у дальней стены. По движению головы в мешке, Антуанетта поняла, что мальчик оглядывает укромную комнату, освещаемую лишь светом чадившей керосиновой лампы в тонкой руке его спасительницы. — Как тебя зовут? — спросила она в попытке добиться хоть слова от этого худого, но удивительно сильного ребенка, задушившего на ее глазах того страшного бородача, который зазывал их посмотреть на «дитя дьявола» и который жестоко избивал толстой палкой это самое «дитя». — Я не знаю, — раздался глухой полухрип. — Когда-то у меня было имя, но, когда я попал в цирк, меня называли лишь «уродец». Я не помню своего имени.       Антуанетта опечалилась. Ей почему-то стало стыдно за свое неуместное и поспешное любопытство, и она отвела взгляд. Вдруг девушку посетила идея. — Но мы можем придумать тебе новое! Ведь можем? — она задумалась, слегка нахмурив брови. — Может быть, Эрик? Как тебе? — Антуанетта вспомнила оперу, которую ставили пару лет назад в театре. Главного героя звали Эриком, и это был могущественный, умный мужчина, покоривший все свое окружение добрым сердцем и отважными поступками. — Эрик… — мальчик задумчиво повторил, смакуя новое имя на вкус. Его блестящие глаза посмотрели на Антуанетту сквозь прорези в мешке. — Мне нравится. Да, меня зовут Эрик. — Приятно познакомиться, мсье Эрик, — девушка исполнила скромный реверанс. — Меня зовут Антуанетта, — Эрик лишь кивнул, но она ничуть не смутилась. Понадобится много времени, чтобы обучить его манерам.

***

      Антуанетта рисковала, приютив Эрика на нижних этажах Оперы, и она это прекрасно понимала. Но как можно было не спасти его? Мир потерял бы такого талантливого человека! Девушка поняла это сразу же.       Эрик схватывал на лету. Жадный до знаний, он не мог утолить свою жажду, его новая подруга и покровительница каждый вечер тайком проносила новые книги обо всем на свете. Математика, языки, оружейное дело, история, анатомия — Эрик брал отовсюду понемногу, нужное для себя. Мальчик сам не знал, пригодятся ли ему эти разрозненные, бессистемные познания, но он продолжал наполнять свою, казалось, бесконечную память новыми сведениями. Антуанетта лишь изумленно разводила руками.       Таким образом, именно Антуанетта Жири и ее книги, тайком взятые из кабинета директора Оперы, сформировали Эрика как личность. Сама девушка не увлекалась научными терминами, гипотезами и экспериментами. Она тяготела к балету. Антуанетте этот вид искусства всегда казался чем-то легким, неземным, почти эфемерным. Тонкие, изящные тела исполняют сложные элементы, для которых требуется недюжинные сила и выносливость, однако, со стороны кажется, что танцоры порхают, словно прекрасные бабочки. Хрупкие, воздушные, грациозные…       Позднее девушка, переступив порог танцевального класса, приняла на себя все болезненные тайны ангельского искусства. В буквальном смысле болезненного. Окровавленные пальцы, потрескавшиеся ногти, распухшие волдыри и натертые мозоли — вот что скрывалось под тканью пуантов каждой танцовщицы, конечно, при условии наличия у оной крайней прилежности и готовности совершенствоваться. Юная Антуанетта морщилась от боли, едва не плача, стягивая напудренные пуанты после каждой репетиции. Густые светлые волосы ниспадали на плечи, и девушка стала заплетать их в тяжелую косу, которой долгое время завидовали все представительницы прекрасного пола в Опере Популер.       Что касается Эрика — он равнодушно отреагировал на мечты и грезы подруги, считая балет пустым, изнуряющим занятием. «Истязание тела», — пожимал плечами он, пропуская мимо ушей полные обиды тирады. Спустя годы, когда Антуанетта стала балетмейстером Оперы Популер, Эрик наблюдал за ее первым занятием в качестве наставника с толикой гордости за молодую женщину. Удивительно, но именно в тот день он впервые увидел малышку Кристину Даае. Сидя в неуклюжем полушпагате, девочка с радостным видом, полным воодушевления, слушала заверения Антуанетты в том, что Кристина непременно станет танцовщицей кордебалета, а может, и примой-балериной Оперы, стоит лишь немного подрасти и набраться сил. Будучи очарованный голосом этого маленького ангелочка, Эрик за глаза симпатизировал Кристине и, узнав о ее намерениях, вскоре поменял свое мнение о балете.       С тех пор он регулярно являлся на занятия — сидя под потолком в тени, болтая ногами, юноша наблюдал за тем, как растут и совершенствуются танцоры и танцовщицы. Кто-то из них станет корифеем, кто-то — застрянет в кордебалете до преклонных лет, и таких будет большинство. Лишь единицы пробьют себе дорогу до званий солистов и этуалей, самых лучших танцоров балета.

***

      Антуанетта Жири настороженно относилась к дружбе Эрика и Кристины с первых же дней их знакомства. Она едва ли не в дочери годилась ему, думала молодая балетмейстер, сидя перед зеркалом в своей комнате и расплетая толстую косу. Ее дитя Мэг — она была на пару лет младше Кристины — мирно спала в кровати матери, пока та сама готовилась ко сну.       «Эрик — умный юноша, но ведь Кристина совсем мала! Кто знает, чем обернется для бедной сиротки знакомство с ним… Он ведь сам в какой-то степени сирота. Такое кошмарное прошлое несомненно наложило свой отпечаток на бедного Эрика». — Металлический гребень медленно плыл по блестящей копне волос. Антуанетта отложила его и, вздохнув, погасила свет.