Мастридия

У Ивана чуткие пальцы, крест держащие. И глаза серые, стальные, в душу проникающие. Иван — священник и дело своё знает. Не даёт приходу с пути истинного сбиться. Только не знает никто, кроме Господа, что к себе он строг и немилостив. Что являясь примером для прихожан, сам себя ненавидит за двуличность. За то, что сам сбился и бродит впотьмах, падая всё ниже. Отец Иван хороший человек — шепчутся между собой местные верующие. Отец Иван Богом поцелован, не иначе, ишь какой спокойный и сдержанный! — убеждены священнослужители, с одобрением и завистью глядя на молодого священника. Отец Иван ночами мечется в душной комнате, почти что келье. Молится отчаянно, просит простить за грех его, просит — отведи Лукавого от меня, помоги испытание выдержать Твоё. Отец Иван каждую ночь ненавидит себя за чувства к бесу, в миру известному как Ипполит Александрович Зуров. Не его, чёрта прóклятого, ненавидит. Себя. Демон, скалясь, обронил как-то, что глаза у священника хорошие, манящие. У отца Ивана в руках острое тонкое лезвие. У него по обнажённым запястьям течёт то, что Спаситель превратил в вино для мира всего. Отец Иван не Спаситель, не святой и даже не светлый. Из-за чувств своих он даже не праведный человек. Обманывать можно других, но не себя. По исхудавшим бледным запястьям стекает кровь. Теряется на фоне чёрной рясы. Хорошо видна на белом мраморе плит храма, лужей большой собирается. Иван не видит, больше не видит, но знает — это грех его вытекает, вместе с болью смывается с души. С иконостаса одобрительно смотрят святые. Наверное. Иван больше не видит их обычно осуждающе-безразличных взглядов. Иван вообще больше не видит. Лишь надеется, что всё сделал правильно. Наперстный крест солон от окрасившей его крови. Иван целует крест. Иван шепчет: «Я всё сделал так, как нужно, я вырвал око, которое засматривалось на Дьявола, теперь и он не сможет меня возжелать». Иван плачет. Слёзы мешаются с кровью, окропляют пол и одежды, оскверняют храм Господень. Иван знает, что нечист. Иван прощение просит за мерзость эту, за кровь свою грязную. За то, что от греха избавиться может только так. Лезвие звенит о пол. Чуткие пальцы обеих рук вцепляются в скользкий крест. Он сам лишь маленькая облачённая в чёрный фигурка перед мощным иконостасом, под взглядом Господа. Только, кажется, в этом храме Господа нет. И плачущих от боли за Ивана ангелов тоже. Только безразличные святые, слепо смотрящие со своих икон и невидящие ни черта. Хотя глаз-то, ежели по разуму судить, нет только у Ивана, который плачет тихонечко, чувствуя боль, привечая вечную темноту под рваными лоскутками век. Отца Ивана, который совершенно один. Отец Иван всё это чувствует. Только внезапно рукам больно становится, будто кто-то их плетью огрел. Лезвие выпадает из судорожно стиснутых пальцев. Но… Он же выронил его у ж е, несколько минут назад? Неужели опять схватил, желая себе больше боли доставить? Окончательно грех вытравить. Глаза начинает страшно печь, вырывая из пересохшего горла крик. Это его кара. Это его расплата. Это его раскаяние. Боль уходит от прикосновений чужих ладоней к лицу, также внезапно. Иван открывает глаза. Он видит. Посеревшее расплывающееся лицо Ипполита перед собой. Ужас и страх в бесовских глазах. Отец Иван воет. Он сделал то, что должен, он сделал! Но проклятый бес и это обратил в прах. Иван пытается схватить лезвие. Зуров перехватывает его окровавленные запястья и тянет на себя, к себе, ногой отталкивает подальше острую сталь. Выпускает руки и вместо этого обхватывает лицо ладонями, держит крепко, с нечеловеческой силой. Целует в глаза, языком ресницы считает. Как же Дьявол в храм Господень вошёл? Как? Иван дёргается, шипит от возвращающейся боли, от прикосновений ласковых. Зуров не отпускает и хватку его человеку не разжать. Ивану больно. Он начинает видеть чётче. Только чем чётче он видит, тем больнее ему становится. Иван кричит от прикосновения влажных губ, что лицо жалят. От мягкого жёлтого света свечей. Срывает голос, бьётся отчаянно, но тщетно — Ипполит сцеловывает дорожки слёз и крови с лица, шепчет что-то глупое, ласковое. А после баюкает, обняв, раскачивается из стороны в сторону. Боль сходит на нет постепенно. Иван не может открыть глаза — полумрак воспринимается болезненно даже сквозь прикрытые веки. Сильные руки осторожно усаживают его. Слышится треск подола подрясника.  — Нет, не смей! — хрипит сорвано, рвётся от беса, отползти силится, да только его сребают в охапку, сжимают крепко, но странно бережно. Хвост вокруг ног обвивается, сковывая, не давая возможности сбежать. Забиться в тёмный угол, спрятаться. — Ш-ш-ш, дурной, чего себе навыдумывал? — разрезает темноту под веками мягкий голос. На глаза ложится ткань, крепко и аккуратно завязанная на затылке. Глазам становится ощутимо легче. Сзади прижимается горячее даже сквозь слои — и своей, и чужой — одежды тело. Заключает в кольцо из рук, притягивает к себе. Утыкается лбом в затылок. — Я уж думал, что от греха своего избавлюсь, от искушения… От того, что привлекает тебя во мне. Тогда ты больше не придёшь и не паду я в Ад, осуждённый вечно гореть, — горько шепчет священник, опустив голову. — Прости меня, яхонтовый, прости, — шепчет внезапно бес, обжигая дыханием затылок. — Я же не думал, что ты так переживаешь, я же не знал, что ты отчаянный такой. Дурной. На неделю оставил, а ты уже всё решил. — Зачем? — Иван не уточняет, знает, что Ипполит поймёт, не станет говорить о причинах возвращения. Не о том Иван спрашивает.  — Чтобы жил. Чтобы видел. Чтобы увидел то, что я тебе покажу. Я не твои красивые глаза желаю. А тебя всего, — задумывается, хмыкает. — И ты не одними глазами меня желаешь, святой отец. Иван дёргается как от пощёчины. Бес тут же крепче руки сжимает, к себе притягивает вплотную. Шипит, сдёргивая с шеи священника наперстный крест и швыряя его к иконостасу. На руки поднимает, бережно сжимая, несёт куда-то. У Ивана под века беспросветная тьма. И Ивана над ухом бьётся чужое сердце. — Поиздеваться решил, — тянет обречённо, без вопроса в голосе. У Ипполита судорожно сжимаются пальцы, почти до боли впиваются в Ивана. Опомнился, ослабил хватку, чуть погладил подушечками, словно извиняясь.  — Лечить. — Я могу и на тот свет от тебя уйти, коль не дал мне… — «искупить свой грех» комом застревает в пересохшем горле.  — В таком случае по твоим религиозным канонам, ты попадёшь в Ад, — почти рычит, грудь ходуном ходит, только руки по-прежнему бережно держат. — То есть ко мне навсегда. В мою власть. И твои выколотые глаза, твоя жертва станет напрасной. У Ивана по лицу текут злые слёзы. Всё уже напрасно. И он действительно не убьёт себя.