Сны по Фрейду

Этот коридор, казалось, был бесконечным. Красные стены, одинаковые двери и пол в шахматную клетку, который рябил в глазах, уже порядком ему наскучили. Все те сны, что он успел увидеть, безусловно, были крайне занимательны, и каждого из его коллег суперученых стоит затащить к себе в кабинет для нескольких сеансов с применением психоанализа, вот только нужную ему дверь в сон Альберта он еще не открывал. Альберт вообще был интересным пациентом: клон, у которого по определению не может быть родителей и эдипова комплекса соответственно. Такой любопытный случай и такой простор для исследований! Устройство Юнга, как бы тяжко не было это признавать, было как нельзя кстати. Все же, какой нормальный психиатр не захочет экспериментировать на своем пациенте без его ведома и согласия? Зигмунд тоже таких не знает. Дверь за дверью, сон за сном, а нужного все нет. Сон уличного пса, который думает, что он человек? Привел его в восторг. Какое все-таки милое создание! Сон Таппути с ужасной музыкой и Иисусом-холостяком? Весьма необычен. Опрашивать он ее не станет — у Таппути проблем с сексуальностью столько же, сколько у клонов-нацистов мозгов. А вот одержимость Черчилля войнами вполне занятна, как и его любовь к сигарам. Сон Дарвина… Ну, тут есть над чем работать, но желание передать свой биологический материал было в духе его животной натуры. Сон Z3? О таких ужасах приличные и не очень люди не говорят. А Кьюри, хочешь не хочешь, на кушетку затащить не выйдет. У этой дамы сильнейшая на его памяти женская истерия и способность облучать все радиацией от одного касания, как с ней работать вообще? И где, черт возьми, сон Эйнштейна? Зигмунд остановился, решив перевести дух и подумать. Заходить в каждую дверь попросту глупо — их тут сотни, даже тысячи. Разве Юнг не говорил, что у него будет доступ только к снам людей из штаба? Либо у них очень много подавляемых запретных желаний, либо Карл подключил его не только к штабу. Так или иначе, Фрейду нужно было придумать способ найти нужный сон не заглядывая в каждый. Возможно, сон Эйнштейна как-то отличается от других из-за его проблемы с недержанием? Зигмунд осмотрелся. Двери как двери. Все как одна красные и из всех раздавался шум: музыка, голоса, крики радости и ужаса, шаги, шепот. Уши начинали болеть от такого напора звуковых волн. Одна дверь на фоне этой какофонии выделялась: за ней было тихо. Может стоит зайти в нее? Терять Фрейду здесь все равно нечего и он хватается за дверную ручку. Комната, в которой он оказался — точная копия его собственного кабинета. Несколько ковриков на черном полу, коричневые стены, пара книжных шкафов с вспомогательной литературой и множество картин, в основном изображающих обнаженных женщин. Вот по центру его любимое мягкое кресло, а напротив — кушетка. Даже закладка в нужном месте! Все как обычно… За исключением того, кого на кушетке увидеть вообще не ожидаешь. — Юнг? Ты разве не должен контролировать процесс из мира вне снов? — Должен, но ты же меня знаешь… Случайно заснул, очень в моем духе, не правда ли? — Не ожидал, что ты можешь быть настолько самокритичен, — Зигмунд уже привычно сел на кресло. И правда как настоящее, даже пружина в нужном месте выпирает! Он поудобнее устроился на сидении и рефлекторно достал из внутреннего кармана пиджака блокнот и ручку. Со стороны это выглядело так, будто Юнг таки решил признать свой непреодолимый эдипов комплекс и пришел на сеанс. Секунду, ведь сны — запретные желания людей, верно?.. — Мы сейчас в твоем сне? — Карл неопределенно пожал плечами, но Фрейд решил счесть это за согласие, — С каких пор ты желаешь прийти ко мне на прием? Ты же больше не веришь в психоанализ. — Уже какое-то время. Не вспомню, когда именно загорелся этой идеей. — Неужто? Прямо таки загорелся? — язвительно спросил Фрейд. Психиатр ожидал, что его собеседник театрально засмеется, как он любит это делать, и, вскочив с кушетки, начнет втаптывать его теории и методики в грязь, при этом называя «озабоченным нарциссичным старым извращенцем». По другому и быть не может, в самом деле, вы просто подумайте: Карл Юнг. У него в кабинете. В роли пациента. Смех да и только. — Знаешь, Зигмунд… — Карл сделал паузу, словно не желал говорить дальше, — Я многое переосмыслил со времени нашей последней переписки. — Правда? — психиатр улыбнулся. Отыгрывал свою роль Карл по божески, даже обидно, что лжет. — Да и… Есть определенные вещи, которые я нахожу… Затруднительными. Вещи, которые я хотел бы обсудить с тобой. Как коллега. Как пациент. Как друг… Последние слова прозвучали совсем тихо, однако с акустикой в кабинете все было более чем в порядке и Зигмунд все расслышал. Он поднял взгляд со своего блокнота на психиатра. Карл лежал на кушетке в крайне неудобной позе, обняв себя руками и смущенно смотря в потолок. — Наша дружба прекратилась после того бреда, что ты написал в «Психологии бессознательного», — спустя продолжительное молчание так же тихо изрек Фрейд. — Знаю, но… — снова повисла пауза, а напряжение, повисшее в воздухе, казалось, можно было пощупать руками, — Я часто думаю о правильности многих своих решений. Суждений, тоже. Вспоминаю нашу переписку, твои работы… Мне кажется, я был неправ на их счет. Зигмунд пытается уловить отблески лукавства в глазах собеседника, но в них серьезности и некой усталости было даже больше, чем во времена написания диссертации на степень доктора медицины. — Полагаю, моя увлеченность оккультизмом была весьма глупа. — Так, — очки Зигмунда хищно блестнули в свете ламп. Ложь или нет, но такая исповедь грела эго. — Идея коллективного бессознательного абсурдна… — Продолжай, — психиатр щелкнул колпачком ручки и открыл чистую страницу. Этот случай особенный, не время рисовать каракули вместо записей. — Я жалею, что ушел тогда в тысяча девятьсот четырнадцатом… Тут-то Зигмунда и закоротило. Он хорошо помнил этот год. У них и до этого были разногласия, начиная от мелких и не очень стычек из-за определенных аспектов в психологии человека и заканчивая переходом Сабины Шпильрейн на сторону Зигмунда. Но именно тысяча девятьсот четырнадцатый стал переломным. Мало того, что Юнг покинул Международную психоаналитическую ассоциацию, он перестал использовать в практике психоанализ. Совсем! Это было неприятно. Очень. Еще недавно этот человек восхищался им, черпал вдохновение из его трудов, а теперь отвергает его самую передовую методику ради сказочек про вселенную. Все таки, для Фрейда он был другом. Они могли спорить по десять-двенадцать часов кряду, могли критиковать друг друга, но были близки как никто другой и Зигмунд ценил это. — Мне жаль, что наше сотрудничество, — Карл оборвал признание, силясь подобрать нужное слово, — наша дружба так глупо закончилась. У Зигмунда затряслась рука, сжимавшая ручку, которой он так ничего и не написал. Должно быть переборщил с коксом. Определенно. Да. Все дело в этом. И черт с тем, что сердце у него сейчас кровью обливается от сказанного Юнгом, черт с тем, что эти слова столь схожи с мыслями, которые не отпускали его месяцами после разрыва. Это все кокс. — Ты гений, Зигмунд, из тех, чье фото обязательно окажется на страницах учебников, из тех, о ком будут вспоминать веками, — рука затряслась сильнее, так что пришлось обхватить ее другой, — Я был неправ. Силился прыгнуть выше головы, превзойти тебя, но не смог. В словах Карла столько искренности и раскаяния, столько утомленности их враждой, что в голове Фрейда кавардак похлеще тех, что бывали даже при его самых мощных трипах. Ему гадко от воспоминаний об их разрыве, на сердце саднит, но в тоже время тепло от столь бесхитростной похвалы в свой адрес, проброшенной мельком. Зигмунд делает глубокий вдох, затем выдох. Поправляет очки. На его лице выступает слегка болезненная, кривая улыбка. Он наклоняется в сторону кушетки и кладет руку на голову Карла, зарываясь пальцами в его волосы. — Ах, юный Юнг… Ученик всегда остается учеником. Карл какое-то время неподвижно сидит, краем глаза наблюдая за движениями поглаживающей его руки, а потом начинает… ластиться в ответ? Юнг плавно ведет головой, прижимаясь макушкой ближе к чужой ладони, словно дворовая кошка, которую впервые за долгое время удостоили ласки. Благодарно, трепетно, но в тоже время не теряя своей грации и величественности, присущей всем кошачьим. Лицо Зигмунда слегка вытягивается от удивления, однако руки он не убирает, очарованно наблюдая за бывшим учеником. Карл, приняв отсутствие ответной реакции за согласие на дальнейшие действия, ловко перехватывает чужую руку за запястье. Подносит ближе к себе, так, чтобы синие вены были на уровне его глаз, прикрывает веки и утыкается в запястье, потираясь о него носом. Психиатр чувствует горячее дыхание, щекочущее кожу. — Что ты?.. — А разве это не то, чего ты хотел бы, Зигмунд? — он приоткрывает один глаз и жеманно улыбается уголком губ. Карл проводит языком по запястью, не отрывая лукавого прищура от сидящего напротив. Фрейд сглатывает. Язык, горячий и шершавый, оставляет за собой мокрую полосу, которая быстро становится холодной от контакта с воздухом. По спине Фрейда пробегает табун мурашек. — Признания? Карл проводит языком второй раз. Горячо. Мокро. А затем снова прохладно. — Внимания? Третий раз. Голову кружит от того, как ловко чужой язык очерчивает вены. — Меня? Зигмунд отдергивает руку из чужой хватки. Сердце колотится как бешеное от смеси восторга и возбуждения. У него на душе словно расцвел целый яркий сад от слов и действий Карла. Все что происходит столь фантастично, столь желаемо… Что-то тут не так. Как бы ни были ему приятны действия и слова бывшего ученика, это слишком странно. Слишком не в его духе. Неестественно. — Что-то не так, Зигмунд? — шепчет, нет, мурчит психиатр. — Да. С тобой. — Со мной все просто отлично, — он легко, словно перышко, соскальзывает с кушетки и с присущей ему кошачьей грацией направляется к креслу, — А вот с тобой что? Не припомню, чтобы великий Зигмунд Фрейд, умный и влиятельный, когда либо стыдился. Последние слова он практически шепчет ему на ухо, после чего игривым движением запрыгивает психиатру на колени. Ткань чужих брюк трется о колени Зигмунда и это чувство близости пьянит его сознание и возбуждает тело. Юнг кладет руки на его плечи и пальцами, словно коготками, вцепается в пиджак. Прислоняется всем телом, хотя, казалось бы, ближе уже невозможно. Теперь язык оставляет мокрый след уже на щеке. Зигмунд тает. Ему отчаянно хочется большего: обнять за талию, прижать к себе, провести языком по белой шее, повалить на кушетку напротив. Вызывающие действия оседлавшего его намекают, даже кричат, мол, вот он я, действуй. Но ощущение неправильности, нереальности происходящего давило на разум и не давало отдаться страсти. — Почему бы… — он прерывается, когда Юнг проводит кончиками пальцев по его шее, — почему бы нам не продолжить в мире вне снов? Мы все еще должны помочь Эйнштейну, да и при всей своей мощи Z3 нас тут долго не продержит… — Здесь проще. Тут нам никто не помешает, понимаешь? — Найти место для уединения не проблема. — Но… — Зигмунд не дает ему договорить, уводя его цепкие ладони от себя. — Ты не настоящий. — А для тебя есть разница? Фрейд смотрит в глаза напротив. Теперь, когда он знает, что Юнг — лишь плод его воображения, он замечает, что они словно стеклянные. Все те чувства, что они выражали — обманка. Он сам — пустышка, созданная его же, Зигмунда, подсознанием, делающая то, что ему бы хотелось и что он так старательно прятал в отдаленных уголках сознания. Даже когда люди попадают под его контроль разумом, они получают наслаждение, но тут… Тут нет искренности, нет эмоций, сплошной кукольный театр, где Юнг говорит то, что хочет услышать его кукловод. Зигмунд не может так, не с ним. Он печально качает головой и отталкивает от себя свою же иллюзию. Не Юнг неловко взмахивает руками, и, в попытке не удариться затылком об пол, встает на ноги. Психиатр встает следом, поправляет очки и выходит за дверь. Пора найти сон Эйнштейна.

***

Дальше все происходит как в дешевом боевике: он встречает своего «заклятого врага», тот рассказывает (а точнее показывает) ему свой план, они сражаются и Зигмунд без особого труда побеждает его своим единственным и всегда приносящим победу козырем, состоящим из трех букв. Карл почти по-детски обиженно восклицает «Ты всегда так делаешь!», но справиться с волной сексуальных желаний всего Лондона не может и застревает в запретной части своего сознания. Зато спать крепче будет. На утро Зигмунд просыпается с первыми птицами, когда за окном на небе еще расползаются розовые пятна от восходящего солнца. Он сладко потягивается и замечает спящего на стуле Юнга. Не долго думая, подходит ближе и достает маркер. Лаконичное «лох» еще долго не отмоется у него со лба и их противостояние продолжится. Все же, тому, что он увидел во сне, никогда не суждено произойти. Ученик всегда остается учеником, но кто сказал, что учителя не могут ошибаться?