мрамор

Анжольрас чувствует слишком много — так много, что это тянет изнутри сосуды, растягивает в разные стороны тонкие ниточки, раздвигает кровяные стенки изнутри. Анжольрас чувствует. Это удивительно само по себе. Пламя лижет его ребра. Чувствовать столько и чувствовать это — непривычно, и от этого не хочется улыбаться, хочется напротив нахмурить светлые брови и сощуриться словно над очередной речью. Анжольрас не знает, что происходит, и это раздражает. Хочется заставить это прекратиться. Хочется как-нибудь перестать чувствовать, перестать ощущать пальцы, с любопытством трогающие его сердце, перебирающие сосуды между пальцев в желании найти у него в предсердии что-нибудь интересное. В сердце у Анжольраса ничего интересного. В сердце у Анжольраса справедливость, равенство, братство, флаг свободной Франции, любовь к республике и мечты об абсолютной демократии. В сердце у Анжольраса это. То, что он чувствует. Анжольрас чувствует, как даёт первую трещину, и ему хочется замедлить этот процесс если не немедленно остановить. Он до этого никогда не боялся. Этого не бояться не получается: он словно чувствует, как у него в животе перебирают лапками тысячи насекомых, готовых расправить крылья и полететь, задевая расписанным природой шелком его внутренности. Это щекотно. Анжольрас пытается себя убедить: это не имеет смысла. То, от чего ты не чувствуешь удовлетворения удачной работой — это не имеет смысла. Это не имеет смысла. Губы горят от невысказанного важного, и очень хочется привычно все это записать в ежедневник, чтобы потом внимательно изучить, но голова пустая как только он садится за стол, и ничего не выходит. Анжольрас не привык к тому, что у него ничего не выходит. Анжольрас бесится и дёргает себя за волосы несколько раз, в кулаке остаётся несколько тонких золотых нитей, и он фыркает, бросая их на ковёр. В комнате творится полный бардак, как бы ни думали люди, которые не видят его дома, которые считают его квартиру идеальным храмом мёртвого порядка, которые совсем не думают о том, что на порядок нужно время, которого у Анжольраса нет и которое ему без надобности. Анжольрас решает, что это нечестно: носить на голове золотые нитки, когда множество людей на улицах Парижа голодают, и отрезает волосы до середины ушей, и продаёт волосы на рынке, жертвуя деньги на благотворительность. Грантер говорит, что ему идёт. Анжольрас чувствует. Поэтому он срывается. Во всем виноваты ниточки его сосудов, пальцы, трогающие его сердце, насекомые в его желудке — это их вина, что Анжольрас говорит, некрасиво скривив красивые губы, много говорит из того, что не хотел бы говорить живому существу, будь оно Грантером три тысячи раз. Грантер пожимает плечами и заказывает бутылку, и Луизон приносит её ему, покачивая узкими бёдрами. Анжольрасу ночью снятся три тысячи Грантеров, и он извиняется перед каждым из них, и в какой-то момент сна ему кажется: их можно считать словно барашков. Один Грантер. Два Грантера. Четыре Грантера. Восемь Грантеров. Двадцать Грантеров. Двадцать девятого Грантера он обнимает и щекочет его ребра, и Грантер фыркает и встряхивает головой как большой промокший пёс. Анжольрас смеётся над этим громко, смеётся в голос, потому что это смешно, и потому что он счастлив, и потому что глупые насекомые, наконец, взлетают и щекочат его собственный желудок ярко раскрашенными крыльями. Он просыпается в четыре утра и долго думает, почему он не чувствует это к Луизон, Эпонине или даже Козетте, хотя Мариус бы убил его шаровой молнией за один взгляд. Анжольрас не извиняется. Анжольрас чувствует и злится ещё больше, ему хочется сказать Грантеру, что он самый глупый в мире способ уснуть, ещё хуже пресловутых барашков, но Грантер не злится, Грантер приносит ему кофе, и Анжольрас встряхивает золотыми теперь уже короткими нитками. Грантер хорошо рисует. У него акварели на салфетках, они расплываются и путаются, но они красивые, и Анжольрас думает, что это Грантер расписал бабочек в его желудке. От Грантера все всегда почему-то идёт не так. Даже акварели. Даже бабочки. Даже криво обстриженные золотые нитки. Даже Анжольрас дает сбой, тикает неправильно и не так, как было, и очень хочется отнести себя мастеру часовщику, только что ему сказать? Грантер усмехается, рисует и пьёт. Анжольрас чувствует. мрамор трескается разлетаясь.