These battle scars will never go away

Эта история начиналась как что-то счастливое и многообещающее. Ещё когда Цзян Чэн прибыл в Облачные глубины для обучения, они с Лань Сичэнем поладили. Сначала на почве своих братьев, затем — по взглядам на мир, а после того, как Вэй Ина вышвырнули, времени на разговоры стало ещё больше. Цзян Чэну действительно нравилось слушать Лань Сичэня, спорить с Лань Сичэнем, соглашаться с Лань Сичэнем, гулять, смеяться, охотиться, видеть. Цзян Чэну действительно нравился Лань Сичэнь. Конечно, он не решался это сказать — они оба были наследниками своих орденов, мужчинами, да и вероятность того, что он тоже нравился Лань Сичэню была слишком мала, чтобы рисковать. Поэтому Цзян Чэн дорожил совместно проведённым временем и пытался украдкой любоваться. В день завершения обучения Лань Сичэнь отозвал его перед отъездом и очень формально признался, что Цзян Чэн ему нравится. Шокированный, тот даже не смог толком что-то ответить, откровенно сбегая. Конечно, уже дома он взял себя в руки и написал Лань Сичэню письмо, где признался в ответ и описал все свои опасения. Лань Сичэнь уверенно заявил, что вместе они со всем справятся — так началась их постоянная переписка, прервавшаяся только на время Совета кланов. Видеть Лань Сичэня, прикасаться к Лань Сичэню, слушать его голос — это было всё ещё волнительно и желанно. Целоваться с Лань Сичэнем оказалось новым, но прекрасным опытом. И пусть они оба смущались, делали ошибки, идиотски хихикая над очередным столкновением носами, но это было восхитительно. — Я серьёзно настроен заключить с тобой брак, — держал его за руку под светом луны Лань Сичэнь. Они оба сбежали, чтобы провести больше времени друг с другом без опаски, что кто-то их заметит. Лань Сичэнь нарушал правила ради него. — Но разве твой клан и его правила позволят? — потому что одно дело не спать ночью ради встречи, а другое — выйти за наследника другого ордена. — Если будет нужно — я буду бороться с ними для того, чтобы быть с тобой. — И я буду бороться с кем угодно ради тебя, — неловко признал Цзян Чэн. Прекрасная пора юности, полная любви и больших надежд. Но всё было растоптано, сожжено и развеяно по ветру орденом Цишань Вэнь. Когда до Пристани лотоса дошла весть о том, что Облачные глубины сожжены, а старший наследник Лань пропал и, возможно, мёртв — Цзян Чэн едва не нанизался на меч Вэй Усяня во время спарринга. К счастью, тот успел отвести Суйбянь, но тоже стремительно обернулся к матушке и слуге, докладывавшему ей новости. — Значит, Цишань Вэнь напали на Гусу Лань, — тихо подытожила мадам Юй, делая какие-то свои выводы. — Матушка? — Мне нужно поговорить с Фэнмянем, Иньчжу, следи за адептами, — стремительно поднялась она, уходя. Иньчжу окинула взглядом их с Вэй Усянем потерянные лица и мотнула головой: — Вы двое — вон с площадки, пока сами себе руки не отрезали. Остальные чего замерли, как статуи, продолжайте! Цзян Чэн сослался на плохое самочувствие и заперся в своих покоях, где очень старался сохранять спокойствие. Да, неизвестно, где находится Лань Сичэнь, но это же не значит, что он погиб. Или в плену. Или тяжело ранен. Цзян Чэн разбил какую-то статуэтку, бессильно опираясь о стену. Он всем сердцем ненавидел Цишань Вэнь! — А-Чэн? — постучалась в покои вечером Яньли. — Ты спишь? Пусть видеть никого не хотелось, но Яньли всегда была исключением, поэтому Цзян Чэн с усилием поднялся с пола, запуская её внутрь. По душному воздуху поплыл аромат супа из корня лотоса с рёбрышками. Яньли опустила поднос на столик и развернулась к нему: — Тебя не было на ужине, а слуга передал, что ты плохо себя чувствуешь. Я подумала, может быть, так тебе станет лучше, ты ведь любишь этот суп. Цзян Чэн машинально устроился перед столом, подтягивая к себе чашку. Яньли присела рядом, опустив ладонь ему на плечо: — А-Чэн, тебя что-то беспокоит? У неё был любящий взгляд, родная до последней чёрточки улыбка, тёплые руки. — Ох, — вздохнула Яньли, стирая с его щёк… слёзы? Он плакал? Яньли больше не стала ничего спрашивать, притянув его лицом к своему плечу, и поглаживая по волосам. Цзян Чэн позволил себе разрыдаться, позволил ощутить боль. Цишань Вэнь начали войну, демонстративно сжигая обитель мира и спокойствия. Эта война не остановится, а Цзян Чэн уже умудрился потерять человека, которого любит. Что если Лань Хуань и правда мёртв? Что тогда ему делать? Что делать, если завтра Вэни придут в Пристань лотоса? Что, если следующей он потеряет Яньли? Маму? Отца? Усяня? — Поплачь, если тебе плохо. Может быть, станет полегче, — тихо шептала Яньли ему над ухом. И он плакал, надеясь, что боль уйдёт. Но она не уходила. Вэни действительно не остановились и позволили себе немыслимую наглость — по сути, взять в заложники наследников и лучших учеников всех кланов. Они демонстративно заявляли — мы можем сделать даже так, а вы ничего не сможете противопоставить. Властители мира, вершители судеб. Цзян Чэна тошнило от них и особенно — от заносчивой псины Вэнь Чао и его зазнавшейся постельной грелки. Лань Ванцзи, тоже оказавшийся тут, заметно хромал и волком смотрел на всех вокруг. Цзян Чэн представил, какого сейчас ему после потери Лань Сичэня, и вздрогнул. “Пожалуйста, вернись поскорее живым и невредимым, тебя жду и я, и твой брат”, — молился он вечерами. На виски, словно лобная лента, давили безысходность и страх. Когда они все оказались в пещере Черепахи-губительницы, больше всего Цзян Чэну хотелось зарубить Вэнь Чао, выпустив наружу его кровь и свой гнев. Но закончилось всё совсем иначе — Цзян Чэн летел в пристань Лотоса быстрее, чем колотилось его сжавшееся сердце. Он должен был успеть, он обязан был спасти Вэй Ина. Почему же у него самого слишком мало сил для этого, почему он не мог сделать ничего, кроме как вновь молиться и верить, что уже второй любимый им человек сейчас жив? Цзян Чэн ненавидел себя за слабость. Цзян Чэн ненавидел себя. Цзян Чэн ненавидел Вэней. Цзян Чэн ненавидел Вэй Ина. Цзян Чэн ненавидел смотреть, как отворачивается мама, уходя обратно в очевидно провальный бой. Цзян Чэн ненавидел смотреть, как горит его дом, его сердце, его Пристань лотоса. Цзян Чэн ненавидел смотреть, как улетает в самый центр битвы отец. Цзян Чэн ненавидел смотреть на мёртвые тела своих родителей. Боль стала настолько сильной, что уже никак не ощущалась. Цзян Чэн потерял возлюбленного, потерял родителей, потерял дом, потерял Золотое ядро и потерял брата. Его жизнь стала чередой потерь, от которых кровоточило сердце, испещрённое шрамами от ненавистного алого солнца. Цзян Чэн запретил себе плакать или чувствовать хоть что-то, кроме невероятного гнева, который вёл его, помогал выжить, не сойти с ума с единственной навязчивой мыслью — отомстить за всё. Он продирался через сплошную тьму, залитую кровью, собирая жалкие остатки некогда великого ордена Юньмэн Цзян и клялся, что сможет уничтожить Цишань Вэнь, даже если это будет последним делом в его жизни. Он пришёл в себя, лёжа на чём-то в незнакомом месте, всё тело болело, но Цзян Чэн, наплевав на это, мгновенно вскочил. — А-Чэн! Лежи спокойно, ты в ужасном состоянии! Тёплая ладонь легла на его плечо, заставляя откинуться обратно на импровизированный лежак. Цзян Чэн перехватил руку, когда её попытались убрать. — Ты, — вышел жуткий хрип, едва позволяющий разобрать слова, — жив. Лань Хуань болезненно улыбнулся: — Да, А-Чэн. Прости, что я так пропал. Прости, что меня не было рядом. Цзян Чэн прислонил его ладонь к своей щеке, закрывая глаза и целуя возле запястья, где слабо ощущался пульс. — Ты жив. Дни слились в одну бесконечную алую линию из крови и одежд адептов Вэнь. Когда с Цишань Вэнь оказалось покончено — он сначала даже не поверил в это. Чудом вернувшийся почти что с того света, Вэй Усянь улыбнулся без следа настоящей радости в улыбке: — Мы смогли совершить невозможное, но в какую цену это нам обошлось. Они оба знали, в какую. Они уже не были наивными детьми, которые могли закрыть глаза, чтобы страхи ушли. Они вообще больше не были детьми. Цзян Чэн упёрся в восстановление Пристани лотоса, поддерживая себя мыслью, что, пусть былого не вернуть, но можно хотя бы построить новое, ничуть не хуже. И, может быть, тогда удастся осуществить хоть что-то из тех наивных мечтаний, что были у него раньше. Лань Сичэнь предлагал помощь, но он отказался — Облачные глубины и сами нуждались в восстановлении. А Цзян Чэн нуждался в том, чтобы доказать самому себе, что он на что-то годен, что вокруг него мир может не только разрушаться. Глупо было верить в это, понял он, когда в битве, что заклинатели затеяли против Вэй Ина, погибла Яньли. Даже после смерти мужа, она осталась доброй, сострадательной, любящей. И она умирала на их с Вэй Ином руках. Протянув ослабевшую ладонь, Яньли смахнула слёзы, что текли по щекам Цзян Чэна, бледно улыбнувшись ему. Вэй Ина, судорожно хватавшего воздух рядом, она погладила по щеке, оставив кровавый след, когда сил больше не осталось. С последним вздохом, она закрыла глаза. Цзян Чэн закричал. Цзян Чэн шёл по коридорам, кивая в ответ на поклоны и приветствия. Даже наполненная людьми, Пристань лотоса казалась ему пустой и холодной. Потому что среди всех голосов больше никогда не прозвучат те, что он любил. — Глава Цзян! — окликнул его запыхавшийся адепт. — Глава Цзян, глава Лань вновь прибыл. Его проводили, куда и обычно. Сердце на миг замерло и забилось быстрее. Цзян Чэн разозлился на себя за это — глупое, нельзя больше. — Хорошо, сейчас я подойду. Лань Сичэнь привычно сидел в дальней беседке, любуясь покачивающимися на ветру лотосами. Он был прекраснее самых знаменитых картин, и Цзян Чэн замер чуть в отдалении, позволив себе один фэнь, чтобы насмотреться и сохранить этот вид в уголке памяти. — Глава Лань, что вновь привело вас в Пристань лотоса? — ледяным тоном поинтересовался он, заходя внутрь. — Цзян Чэн, — ничуть не смутился Лань Сичэнь, встречая его всё такой же улыбкой, полной радости и тепла. — Я думаю, ты знаешь, зачем я приехал. — Я же уже как минимум сотню раз сказал тебе, что между нами всё кончено. Ничего не будет как раньше, Лань Сичэнь. — Да, — кивнул тот в подтверждение. — Но я всё ещё не принимаю твоё решение. Ты не хочешь позволить нам попытаться стать счастливыми лишь из-за своего страха. Но я не боюсь, и я буду сражаться до конца, потому что я хочу быть с тобой. Потому что я люблю тебя. Цзян Чэн развернулся, направляясь к выходу: — Ты зря пытаешься. Я не изменю решения. — Цзян Чэн, послушай, — с отчаянием в голосе взмолился Лань Сичэнь. Цзян Чэн помедлил, но всё же остановился. — Я знаю, что тебе больно, но эти шрамы на душе никогда не заживут. Сколько бы ты ни пытался и ни надеялся, если ты будешь просто ждать, то ничего не изменится. И если всю жизнь бояться, что тебе вновь будет больно, то какой смысл в такой жизни? Глупо давать шрамам прошлого власть над своим будущим. Цзян Чэн, пожалуйста, хватит вести войну со своими чувствами и ранить и себя, и меня. Я сдамся, если ты скажешь, что и правда больше не любишь меня, но до тех пор — никогда. Поднявшийся ветер нагонял тучи и захлёстывал в беседку высокие волны. Цзян Чэн пытался найти в себе силы сказать то, что должен, чтобы навсегда прервать этот порочный круг, но не мог. Он не мог в глаза соврать Лань Хуаню, что уже не любит его. Мёртвое сердце оживало и радостно билось каждый раз, стоило его увидеть, пело и тянуло быть ближе, как можно ближе. Но именно этого и нельзя было допускать. Вокруг Цзян Чэна всегда рушился мир, а всем его миром сейчас был маленький племянник да человек за спиной. Он не мог. — Просто уходи, — с прорвавшимся в голос надрывом наконец ответил Цзян Чэн. — И, надеюсь, ты больше не вернёшься. Ветер хлестал его по щекам, пока он почти бежал в свои покои, словно мстя за такие резкие слова в адрес Лань Хуаня. Цзян Чэн заслужил. Когда Лань Сичэнь не приезжал — он писал письма. Совсем как много лет назад, в те времена, когда эти письма приходилось отсылать и получать тайком, чтобы не дай боги не прочитали родители, когда от них становилось тепло на сердце и на щеках, а от улыбки, казалось, треснет лицо. Сейчас же, читая очередное письмо, Цзян Чэн ощущал только боль и пустоту. “Иногда я хочу никогда не встречать тебя или хотя бы перестать любить так сильно”, — признаётся в сегодняшнем письме он. — “Ведь мне очень больно от того, что лишь я один пытаюсь удержать нас вместе, когда ты пытаешься всё разорвать.” Цзян Чэн скомкал лист в руках, снедаемый собственными мыслями, поднёс письмо к свече, чтобы сжечь навсегда, чтобы даже пепла не осталось от этих строк. Но стоило краю бумаги лишь немного обуглиться, как он отдёрнул её от огня. Кое-как расправив письмо, он сложил его в ларец, стоящий на самой нижней полке — где хранятся ещё десятки таких же писем, обожжённых, помятых, разорванных и склеенных заново. Присев обратно, Цзян Чэн прикрыл лицо ладонями, тяжело опираясь на стол. Строки, в которых Лань Хуань изливал душу, всё ещё стояли перед глазами. Иногда он тоже хотел бы ничего не чувствовать, перестать причинять им обоим боль. Но пока он всё ещё любит — это невозможно. Он пытался принести в жертву себя, чтобы Лань Хуань мог жить счастливо, но всё ещё приносил в жертву их обоих. В такие моменты он мечтал прекратить любить. Вэй Усянь воскрес, и это изменило всё. Конечно же, сразу появились огромные проблемы, на самом деле, Цзян Чэн даже не был удивлён, могло ли быть иначе с Вэй Усянем? Лань Хуань написал странное письмо, в котором смешивались негодование, радость и волнение за него — Цзян Чэна. Либо Вэй Ин такой дурак, что его могла узнать каждая собака — что сомнительно — либо же Лань Ванцзи не просто так всюду его сопровождал и столь яростно защищал. Цзян Чэн уже не знал, что ему стоило чувствовать, поэтому разрешал себе ощущать лишь злость — давно знакомый механизм, позволяющий не сойти с ума, когда очень хочется. Злость отлично помогала во всём ровно до того момента, когда в храм Гуаньинь ворвались люди. Тогда Цзян Чэн выдохнул, отпуская себя. Но, конечно, зря, потому что мгновенно стало больно сразу от всего — от слёз Цзинь Лина, от того, что с счастливым Усянем нет смысла говорить, от разбитого, раздавленного, уничтоженного вида Лань Хуаня. Он дёрнулся было в его сторону, но остановил себя. Что же, столько гнал, а сейчас сам подойдёшь и будешь утешать? Да разве ты умеешь вообще? Сжав кулаки, Цзян Чэн в одиночестве ушёл из места, поменявшего столь многое всего за одну ночь. Цзинь Лин догнал через несколько фэней, пристаиваясь рядом и то и дело кидая косые взгляды. — Говори уже, — устало выдохнул Цзян Чэн, не ощущая сил даже раздражаться. — Ты не поговоришь с ним? — сразу в лоб спросил Цзинь Лин. — Нет смысла, — отрезал Цзян Чэн. Тот кивнул: — Ладно. А с главой Лань? Цзян Чэн дёрнулся, удивлённо уставившись на племянника, но тут же возвращая самообладание. — А с ним бы мне с чего говорить? — Не знаю, с чего и о чём, но ты слишком уж внимательно на него смотрел. Впрочем, — махнул рукой Цзинь Лин, — ты взрослый человек, уж сам знаешь, что делать. Цзян Чэн всё же злобно шикнул и вскочил на меч, уносясь вперёд. Почему в этот момент маленький Цзинь Лин казался мудрее его самого, бегавшего от проблемы? — Глава Цзян, что привело вас в Облачные глубины? — ужасно вежливо, но тускло поинтересовался Лань Сичэнь. Хоть его покои и были идеально чистыми, а на белоснежном ханьфу не виднелось и пятнышка — каким-то внутренним чутьём Цзян Чэн ощущал разруху и заброшенность. — Я пришёл узнать о твоём состоянии. — О моём состоянии вполне могли поведать адепты или брат, но отчего-то ты потребовал личной встречи. — Потому что я хочу сам увидеть, что с тобой происходит, а не слушать лживо-вежливое “Глава в порядке” или безэмоциональное “Брат пока не собирается покидать уединение”, — практически прорычал Цзян Чэн. Лань Хуань выпрямился сильнее: — И что же отличного от этих слов ты смог увидеть сам? Цзян Чэн сбился, не зная, как сказать напрямую. Что видит, как его сердце покрыли трещины, что он винит себя в смертях, что не знает, как теперь быть, что делать, как жить и нужно ли вообще? Что Лань Хуань сейчас с удивительной точностью зеркалил то, что ощущал сам Цзян Чэн последние тринадцать лет. — Не утруждайся, — остановил его поток мыслей Сичэнь. — Я вижу, что ты не можешь подобрать слов, поэтому давай скажу я, раз уж мне выпала такая возможность. Я наконец понял тебя. Я верил человеку, который оказался меньше всего достоин доверия, два моих брата были убиты практически моими руками, я не слышал Минцзюэ, когда он предупреждал меня о Цзинь Гуанъяо. Я ошибся везде, где только мог ошибиться, и это привело к таким ужасным последствиям. Я наконец понимаю, о чём ты говорил. И я сдаюсь. Больше я не побеспокою тебя своей любовью, будь счастлив, пожалуйста, Цзян Чэн. И пока Цзян Чэн ощущал, как сбивается сердце и путаются мысли, Лань Сичэнь поднялся с места, уходя в соседнюю комнату. — А теперь вам пора, глава Цзян. Пришло время моей медитации. Дверь закрылась, отрезая их друг от друга. Цзян Чэн встал, не чуя под собой ног. Когда он собирался сюда, то не знал, что именно хотел сказать, сделать, его просто вело желание увидеть и поддержать Лань Хуаня, хотя бы теперь. Быть взрослым и делать то, что должен был ещё тогда. Он и не думал, что встреча закончится вот так. Когда он вышел из дома, прежде голубое небо затянуло серыми тучами. Цзян Чэн хмыкнул, останавливаясь и вглядываясь в облака — надо же, будь он поэтом — подумал бы, что природа грустит вместе с ним и Лань Хуанем. За спиной зашуршал камень на дорожке. Цзян Чэн обернулся, робко надеясь, что Лань Хуань передумал вот так его прогонять, но неожиданно встретился с серьёзным взглядом Вэй Усяня. Даже на чужом лице — он узнавался безошибочно. — Ты должен вернуться и всё исправить, — сразу заявил Вэй Ин. — А ты что же, подслушивал? Вэй Ин кивнул: — Да. Знаешь ли, Цзэу-цзюнь пускает внутрь лишь двух человек — Лань Цижэня и Лань Чжаня. И просто так соглашаться встретиться с главой другого ордена — он бы не стал. И это означает лишь одно — вас связывают такие отношения, при которых ты для него на том же уровне близости, что и семья. — Как видишь, уже нет. Вэй Усянь подошёл ближе, останавливаясь всего в паре шагов и словно пытаясь проткнуть взглядом. — Я вижу лишь то, что ты по каким-то причинам готов отступить, едва наткнувшись на трудность. Разве это в твоих привычках? Цзян Чэн, которого я знал, мог пробить головой стену, если ему это было нужно. А что же здесь, почему ты даже не пытаешься бороться за ваше счастье? Цзян Чэн вздохнул, ощущая, как ранят слова. Но самое страшное, что Вэй Ин был прав, но он всё ещё не знал, что ему делать. — Как ты можешь быть счастлив с Лань Ванцзи, когда на твоих руках столько крови? — Вэй Ин вздрогнул, словно его ударили. — Как ты можешь позволить себе быть рядом, не боясь, что он тоже погибнет, как и всё что ты любил до этого? Я правда хочу узнать. Вэй Ин отвёл взгляд, смотря куда-то на всё более темнеющее небо, и передёрнул плечами: — Эти раны никогда не заживут в моей душе, но настало время отпустить боль от них. Не забыть, конечно нет, но не позволять прошлому влиять на будущее. Если я буду бояться, то точно никогда не смогу быть счастлив сам и сделать счастливым кого-то другого. А больше всего на свете я хочу, чтобы Лань Чжань был счастлив, поэтому, даже если мне бывает страшно или плохо, я смогу с этим справиться. — Вэй Ин взглянул ему прямо в глаза: — Понимаешь, Цзян Чэн? Несколько мгновений они так и стояли, а потом Цзян Чэн сорвался обратно в дом Лань Сичэня, ощущая между лопаток острый взгляд Вэй Ина. — Ничего не бойся, А-Чэн, ты сильнее! Когда Цзян Чэн внезапно распахнул дверь в спальню, Лань Хуань вздрогнул. Он сидел на полу в позе лотоса, и Цзян Чэн, стремительно преодолев разделяющее их расстояние, бухнулся перед ним на колени и, схватив его руки в свои, прислонился к ним лбом. — Я был дураком, я больше не буду убегать, Лань Хуань. Я смогу преодолеть свои страхи и помогу тебе преодолеть твои. Я хочу сделать тебя счастливым, понимаешь? И я готов на всё ради этого. Лань Сичэнь вздрогнул и осторожно высвободил одну из рук. А затем, словно не решаясь, опустил её на волосы Цзян Чэна, аккуратно поглаживая. — А-Чэн? — Что? — А-Чэн. — Что? — повторил он, немного разогнувшись, чтобы взглянуть на Лань Сичэня. По лицу того текли слёзы, но улыбка на подрагивающих губах была живой и искренней. — Ничего. Просто я так давно не мог тебя так называть, А-Чэн. Цзян Чэн осторожно утёр своими грубыми пальцами слёзы с нежных щёк Лань Хуаня. — Мы со всем справимся. Вместе. Лань Сичэнь закрыл глаза, прислонившись лбом к его лбу. Их разделяла лишь лобная лента, так и не оказавшаяся когда-то в руках Цзян Чэна. Разделяла, но связывала интимностью жеста. — Я верю тебе. И шрамы на душе, кажется, стали болеть чуть меньше.