Re-entry

      Было ли у вас такое чувство, словно вы провалились во времени? Нет, давайте забудем о пресловутом déjà vu — его я ловлю каждое утро, разогревая деревянные куски пиццы в микроволновке. Я говорю о другом.       Ты сидишь на остановке в ожидании своего автобуса. Или моешь окна, наполовину высунувшись наружу. Думаешь о чём-то своём — быть может, о грядущем экзамене или желании заскочить в тот магазинчик и купить себе очередную бесполезную (но несомненно крутую) хрень. Бандану. Пару новых деревянных браслетов? Может, даже то забавное кольцо с обезьянкой, демонстрирующей окружающему её миру дружелюбно оттопыренный средний палец.       Ты не чувствуешь приближающейся трагедии — симфонический оркестр не воет сиреной на фоне, истерически не размахивает палочкой дирижёр, никто не рыдает в зале. Все круто. Так круто, как оно только может быть — ну, или хотя бы нормально, — а потом происходит это.       Звук, мелодия, запах, знакомый голос — и ты проваливаешься через года, оказываешься в маленьком мирке, который успел законсервировать в своей голове и убрать в самый темный подвал, в самый дальний ящик. Вмазываешься в ситуацию, в воспоминания, в собственные юношеские стенания, но это ещё ничего.       Хуже, когда вмазываешься в человека, которого давным-давно нет.       То есть, он, безусловно, есть — я же не идиот, чтобы заранее хоронить своего лучшего друга, да? Глэм сидит напротив, загадочно перебирая карты, а прозрачные линзы его очков как нельзя кстати подчёркивают сеточку морщинок, тусующихся у уголков глаз. Да, я пялюсь, и что? Все равно я рассматриваю не Глэма, а скорее то самое, во что вмазался когда-то, будучи желторотым, но уже отхватившим от жизни подростком. Рассмотреть это сложно, потому что время — штука пусть и не всесильная, но беспощадная, и неизменно меняет нас. Не целиком, не полностью, а в мелочах, но ведь мы и состоим из мелочей, не так ли?       Глэма оно изменило. Ну, знаете, как меняет всех с возрастом — то тут, то там. Кусками. Уже не тараторишь так же быстро, как в детстве, ешь нормальную еду, пьёшь нормальную выпивку, а не дешёвое пиво из бара, где вы только что отыграли свой первый концерт. Семью заводишь. Это уже не мелочи, конечно, но именно семья повлияла на Глэма больше всего. И на меня, наверное, тоже.       Признаюсь, я до последнего не верил, что этот придурок женится. Понял только после того, как, хлюпая носом, прочитал речь шафера у них на свадьбе, а потом посмотрел на Глэма и Ви и понял — я проебал его. Нет, не в день их свадьбы, а раньше — за несколько лет до этого, когда трусливо не смог признаться ему в чувствах.       До сих помню: мы тогда наскребли достаточно денег и записали нашу первую песню, и Глэм светился, как чёртова гирлянда, сидя на моей постели и слушая собственный проигрыш, а я… А я и песни-то не слышал. Смотрел на него и думал «Скажи, дурака кусок, скажи ему!»       И почти сказал ведь — даже рот открыл, набирая побольше воздуха. Руки вспотели, сердце колотилось, как бешеное, но в самый ответственный момент я позорно дал заднюю. Предложил заказать пиццу и отпраздновать наш успех. Успешным я себя тогда не особо чувствовал, но Глэм был счастлив, а это для меня тогда было самым главным.       Было — и сейчас, наверное, остаётся. Ну, это когда человек, которого ты когда-то любил совсем не по-дружески, продолжает быть твоим другом, и ты вроде бы как привыкаешь. Предпочитаешь смириться и забыть. Выходит неплохо, и спустя какое-то время ты с удовольствием пьёшь пиво с его женой, находя её самой крутой женщиной, которая только могла бы быть рядом с ним, а потом даже нянчишься с их детворой.       Детишки у них вообще отпадные! Прихожу к ним едва ли не каждый день, иногда подвожу в школу, жру хлопья за компанию, отбирая у Хэви те, что фруктовые, в общем, становлюсь полноценным членом семьи. Очаровательно. Прелестно. Изумительно.       Но все это — ровно до того момента, пока я, подняв глаза, не наталкиваюсь на мордашке одного из них на взгляд, который должен принадлежать другому человеку. Тому, в моем замызганном трейлере, в шрамах от линейки, в синих глазах и просьбе остаться ненадолго, пока не сможет встать на ноги.       Тому, кто стал первой серьёзной привязанностью, вывернувшей все внутренности наружу и засевшей где-то там же, между ними, хрупкой пластинкой, струной, маленьким тайником.       Глэму, юному и неокрепшему, но точно знающему, чего хочет.       Глэму. Этот взгляд должен принадлежать Глэму, а не его старшему сынку, чьё неожиданное сходство с отцом я вдруг обнаруживаю за обыденной игрой в покер, слегка осоловело пялясь на мальца поверх собственных карт. Почему я раньше не замечал? Или просто не придавал этому значения?       — Чес?       Дёргаю головой, прогоняя наваждение. Наваждение никуда не девается — вопросительно смотрит на меня в ответ своими голубыми глазищами, провокационно подведёнными черным карандашом. Наглец какой! Это у них семейное.       — Ты что, опять к нам укурённый припёрся? — Вики выглядит недовольной. Вообще-то она всегда выглядит недовольной, такое вот у неё лицо, но сейчас — по-особенному.       — Обижа-аешь.       Давлю глупую улыбку, но получается паршиво — не так хорошо, как врать. Состояние потрясающее — мозги малёх кипят, как компьютер с перегруза, а взгляд то дело ползёт обратно к белобрысому. Ну, тому, что поменьше. К Ди. Вновь смотрю на свои карты не моргающим плывущим взглядом, этим лишь подтверждая озвученную вслух теорию. Глэм поглядывает на меня не менее странно, но точно не удивлён — уж он к моим выходкам привык.       — Да честное слово!       — В фразе «честное слово» от тебя может быть лишь «чес», — Глэм улыбается и сдвигает фишки на середину стола. — Райз полторы тысячи.       Тупо пялюсь на свои карты, впервые обращая на них внимание.       — Райз две тысячи.       Голос Ди снова заставляет меня поднять опустевшую башку. Бездумно продолжаю игру, лениво припадаю к полупустой бутылке пива. Его лицо сосредоточенное. Серьёзное. Ничем не похоже на полубезумную улыбку Глэма в те дни, когда он только-только научился улыбаться. Убеждаю себя в этом ещё пару минут и погружаюсь в травяное марево, отмахиваясь от всяческих попыток в рефлексию. Забываю про покер и лишь прикидываюсь заинтересованным в игре.       К всеобщему удивлению, выигрывает Виктория. Не удивлён лишь Глэм, который все это, по-видимому, подстроил, не упустив шанса а) порадовать жену б) поставить на место своего старшего сынка, который ещё в самом начале партии пообещал, что выполнит любое желание Виктории, если у неё — у неё, не умеющей скрывать эмоции от слова «блядь-да-кто-такие-нахрен-карты-раздает» — получится обыграть их.       — Придумала! Распускай давай волосы. Будешь сидеть остаток вечера как Чубакка в наказание за то, что не веришь в мать.       Ди морщится, словно ему под нос подсунули стухшее яйцо.       — Давай-давай! Иначе я её сниму.       — Нет, лучше я сам. Ты у меня и так все резинки прёшь.       Я открываю рот, собираясь озвучить остроумную на мой взгляд шутку про Рапунцель, но она — шутка, не Рапунцель, — застревает у меня в глотке, когда пацан, схватившись за свой хвост, прилично отросший к его семнадцати годам, стягивает резинку.       Копна светлых волос рассыпается по плечам.       Меня накрывает.       Я не знаю, виной ли моему «озарению» выпитое или выкуренное. Я не пьян и не накурен так, чтобы вело, но соображаю плохо. Смотрю на Ди, как истукан, совсем не соображая, что выглядит это не особо круто. Но я все равно смотрю – смотрю, и вижу то, чего, блядь, видеть не должен.       Они похожи. Действительно похожи. Настолько сильно, что хочется протереть глаза рукавами свитера, как мутные линзы очков. Я вижу, как сильно Ди стал похож на Глэма в молодости. Я вижу это впервые, и от того, как сильно сходство, все внутренности сжимаются. Продолжаю игру, как в трансе, не чувствуя карт под кончиками пальцев, и осторожно присматриваюсь.       Они похожи. Не одинаковые нет, но похожи — чересчур многим. Тем, как закрывают лицо картами, пытаясь скрыть эмоции во время игры. Привычкой портить свеженакрашенный лак. Чесать затылок в недоумении. В моих глазах Глэм и Ди оказываются похожи слишком сильно, и это приносит почти физическую боль, ведь передо мной вновь сидит тот, кого я когда-то так сильно любил. Кто был только моим. Только, блядь, со мной.       — Кажется, я сейчас блевану, — поднимаюсь из-за стола под оглушительное «Фу-у, Чес, какого черта?» и, отвесив реверанс, сваливаю на улицу, в живительную прохладу.       Сигарета тупо скачет по пальцам. Я почти роняю её в лужу у крыльца.       — Ты в порядке? — Глэм длинной фигурой возникает рядом спустя десяток минут, когда я затягиваюсь уже от третьей. Легковаты. Не буду больше покупать эту дрянь.       — Полный улёт, — киваю болванчиком, потому что на большее я сейчас не способен.       — Чудно. А то выглядишь потерянным.        Отвечаю ему блеклой улыбкой, слабо отражающей ту, что не сходит у Глэма с лица.        — Как проходят ваши с Ди занятия?       Смотрю на него с отсутствующей в глазах осознанностью, пусть и прекрасно понимаю, о чём Глэм спрашивает. Упоминание Ди почему-то стопорит — как будто Глэм на правах отца поймал меня и мои странные взгляды на его отпрыска с поличным и теперь допрашивает.       Херня. Мои эмоции во время игры не пробьёшь, если, конечно, наш всезнайка Глэм не успел натаскать себя в чтении мыслей.       Хотя, признаюсь, у меня там сегодня такая каша, что я сам не разберусь.       — Чес?       — А?       — Как занятия с Ди?       — А, да, — стряхиваю с конца сигареты пепел прямо на лужайку. Глэм морщится, но ничего не говорит. Садовод, блин. — Все круто. Пацан упрямый, делает успехи потихоньку. Не знаю, чего ты к нему так жёстко.       — Ему не хватает таланта. Не хватает терпения. Он недостаточно старается.       Удивлённо пялюсь на его профиль, присвистывая.       — Сэр, из вас полезли гены. Подберите.       Глэм заметно вздрагивает, словно выходя из оцепенения. Смотрит на меня, по дрогнувшим уголкам губ видно, что злится на подобный комментарий, но потом ожидаемо смягчается. Знает же, что я свой. И прав, между прочим.       — Да. Точно, — кивает, крадёт пачку сигарет из нагрудного кармана моей рубашки и прикуривает. — Я просто знаю, что ему это на самом деле не нужно. Для него музыка — это просто способ достижения цели, а для меня — целая жизнь. Для нас.       Я понимаю, о чём он говорит, и в каком-то смысле согласен с Глэмом. В своё время музыка нас спасла — мы убежали в неё, растворились, а после нашли в ней смысл жизни и самих себя.       Ди же, кажется, нашёл в музыке способ закадрить девчонку. Хороший способ, стоит признать, рассказами о секстах можно впечатлить не одну барышню, уж я-то знаю, но зачем это Ди? Парень пошёл в отца — такой же красавчик с IQ на максималках, у него и без того много козырей, которые и доставать-то из карманов нет никакой нужды. Девчонки и так за ним бегают. Неужели нашлась та особенная, ради которой он уже два месяца таскается ко мне в трейлер и стирает пальцы в кровь, упёршись в своё желание научиться играть на гитаре? В покере и то легче понять, что да кем движет. Чёртовы блондинчики, почему я всегда даю перед ними слабину?       — Даже если это все несерьёзно и он вскоре бросит, я не против, — затягиваюсь так, что аж в глазах щиплет. Глэм смотрит на меня удивлённо, слегка поднимая брови.       — Тебе не будет жаль потраченного времени?       — Не-а. У меня его навалом. С горочкой.       — А мне было бы жаль.       — Жаль времени, потраченного на собственного ребёнка?       — Нет. Жаль время, которое он потратит впустую.       Улыбаюсь загадочно, чуть склоняясь к Глэму и понижая голос до хрипящего шёпота.       — На какой-то хлам?       Глэм переводит на меня улыбающийся взгляд, но иголки в его зрачках я чувствую кожей.       — На одного конкретного засранца, который не умеет держать свой язык за зубами.       — Не ревнуй!       Глэм смеётся, мгновенно расслабляясь, а моё сердце пропускает пару ударов при взгляде на его улыбку. Он редко улыбается искренне, чаще на его лице просто приросшая к лицу маска, но здесь и сейчас он как никогда настоящий, и это только добавляет ему и Ди сходства.       Моя собственная улыбка медленно сползает с лица. Они так удивительно похожи, что я даже не понимаю, кого и с кем сравниваю в моменты, когда думаю об этом.       — Ещё одну партию? — Глэм выпрямляется и тушит сигарету в стоящей на полу пепельнице.       — Если только одну, — докуриваю, вновь напяливая расслабленную усмешку. — У меня завтра с утра очередное занятие с твоим отпрыском.       — Ты же сказал, что времени у тебя с горочкой, — довольно кивает, когда я тушу сигарету в той же пепельнице, а не в его чудесной лужайке. Это петуньи? Умилительно.       — На вашу семейку даже с горочкой не наберёшься, — висну у него на шее, взбивая и без того торчащие во все стороны волосы, и тащу обратно на кухню. — Ну, детишки, сейчас дядя Чес покажет вам, как надо играть в игры!

***

      Настойчивый стук в дверь пробивается в мою голову не менее настойчивой болью. Пробуждение не из приятных, пусть в моей жизни бывали и похуже. У гостя же не находится и капли сострадания и сожаления к жертвам ночных попоек, потому что даже в ответ на мой болезненный стон в подушку — а его слышно, ведь стенки в трейлере проверенно тонкие, — эта божья тварь не решается сжалиться надо мной.       Неохотно выпутываюсь из объятий одеяла, встаю с постели и тут же жалею о своем решении. Пространство пару раз покачивается, запуская вертолеты, к горлу подкатывает горький ком. Приходится переждать еще пару секунд для верности и пережить мучительную дробь в дверь, отражающуюся в моей башке болезненной трелью. Соловьем не назову, но упрямство той самой птички, что орет у тебя под окнами в какие-нибудь три утра, когда все воспитанные птицы видят седьмой сон.       — Да иду я!       Не узнаю собственный хрипучий голос. Пить хочется страшно, поэтому, элегантно путаясь в собственных ногах, перехватываю по пути стоящую на столе полупустую бутылку с водой.       Стук превращается в бой адских барабанов, грозящийся снести мне двери, и тут уже даже мои сахарные нервишки не выдерживают — дергаю за щеколду изо всех сил.       — Да откуда ты взялась, восхитительная мра…       Остаюсь стоять на пороге собственного «дома» с открытым ртом и недонесенной до него бутылкой воды. Ди смотрит на меня, смотрит на бутылку и снова на меня, недовольно щуря глаза, взъерошенный и злой, а мой мозг медленно, но верно складывает паззлы, рисуя в воображении ладонь, смачно приложенную ко лбу.       Занятие. У нас же сегодня чертово занятие, которое я счастливо проспал. По вине его отца, между прочим, ведь автором идеи запить пиво хорошим вискарем, а после разбавить это водкой, был — хоть когда-то! — далеко не я.       — Почему так долго? Вы сговорились сегодня все?!       — Сорян, малец, я…       Слушать меня, конечно, никто не слушает. Ди влетает в трейлер с напором носорога и элегантностью кошки, задевая меня, покачивающегося в остатках пьяного угара, как травинка на ветру, плечом. Влетает, бросает несчастную гитару в футляре на скрипучий диван и принимается нервными шагами измерять два квадратных метра между упомянутым диваном, кухонным столом, привинченным к стене, и моим бренным телом, все еще дрейфующим в астрале.       — Проспал наше занятие, да, я вижу. Спасибо за озвучку очевидных фактов, Чес, но у меня есть глаза и далеко не примитивные навыки логического мышления.       Пожимаю плечами и жадно припадаю к бутылке, протискиваясь к дивану. Завалившись на него, полощу рот, не переставая следить за Ди, маячком шатающимся по трейлеру. Мы молчим — малец явно кипит от негодования и желания взорваться возмущениями, я же нарочно не даю ему повода высказаться. Улыбаюсь едва заметно, сглатывая воду, слюну и вкус вчерашней попойки. Выжидаю еще пару мгновений, лениво и еще даже немного сонно щурясь. Ди, заметив мой заинтересованный, хитрый взгляд, останавливается и, скрестив руки на груди, хмурится, впечатываясь в меня собственным, провокационно подчеркнутым смоки.       — Ты спросишь, почему я зол, или нет?       — С каких это пор тебе нужно особое приглашение?       Ди морщится и вновь начинает свой крестовый поход по трейлеру. Наблюдаю за ним, заторможено моргая, а потом вытягиваю ноги и преграждаю ими путь, когда он снова подкатывает к дивану.       — Нехрен тут воздух без дела перемешивать. Что случилось?       — Хэви. Случился Хэви.       Понято. Братские распри продолжаются. Для братьев и сестер этот возраст никогда не обходится без излишней драматичности. Гормоны, знаете? И в этом случае вся драматичность ушла скорее Ди, чем Хэви, потому что Хэви…       — Просто идиот.       Просто слишком добрый и наивный мальчик, в который раз чем-то не угодивший своему старшему брату. Видит Бог, я хотел провести это утро за спокойным занятием музыкой, в лучшем случае — в объятиях с подушкой, но не в качестве детского психолога. И плевать, что Ди через полгода стукнет восемнадцать — когда дело доходит до их с Хэви конфликтов, все это превращается в фехтование на лопатках в песочнице.       Чуть проснувшись, окидываю Ди более осознанным взглядом. Вспоминаю вчерашний вечер кусками: свою гениальную идею накуриться перед игрой в покер, чтобы позлить Глэма еще большей непрошибаемостью своих эмоций, выпивку, шутку про Рапунцель, Ди с распущенными волосами. Вспоминаю все и разом, морщусь и снова припадаю к бутылке, которая оказывается пустой.       Да, они похожи, но в то же время совершенно разные. Ди имеет слишком много сходств со своим отцом, но он — не Глэм, и как бы мне ни нравился этот парнишка, моя симпатия к нему не имеет столь узкой направленности, какую она имела в свое время к Глэму.       Убеждаю себя в этом, пока Ди, заметив мои мучения, великодушно плещет мне воды в стакан. Из-под крана. Прощай почки.       — Так мило с твоей стороны.       — Не обольщайся. У тебя просто изо рта воняет, я отсюда чувствую.       Прыскаю со смеха и сую свой нос в переданный стакан. Брехня, малой просто любит выводить людей из колеи, и пусть он давно понял, что со мной это не пройдет, мы по привычке продолжаем этот обмен любезностями.       — Так что там с Хэви? Услышу я сегодня что-то вразумительное?       Ди, отодвинув мои ноги коленом, падает рядом на диван, рукой зачесывая назад выбившиеся из хвоста волосы. Впервые замечаю, насколько этот диван маленький — сидим почти вплотную друг к другу. Блин.       — Помнишь, мой отец сказал, что у меня нет таланта к музыке?       — Еще бы. Ты же поэтому ко мне и…       — Не важно. Так вот. Хэви не во всем так талантлив, как талантлив в музыке, но зато энтузиазма у него — хоть отбавляй.       — Так в чем проблема?       Ди морщится, словно сообщил мне очевидные факты, а я все еще не просеку, о чем он.       — В мотоциклах, Чес. Он решил стать гонщиком. Вот в чем чертова проблема.       Моргаю, глядя Ди прямо в глаза. Моргаю еще раз и растягиваю момент, посасывая из своего стакана. Думаю, собирая воедино все свои извилины, что успели к этому моменту оклематься после пьянки. Извилины твердят, что проблемы в ситуации нет: Виктория натаскает пацана, и уже завтра он будет гонять по городу, распустив свои патлы, как Мерида в «Храбрая сердцем»       Ди, видя мое замешательство, только закатывает глаза и делает лицо «слушай внимательно, ведь я повторю еще десять раз».       — Хэви даже на велосипеде кататься не умеет. Сказать, почему? — Ди снова убирает волосы назад и выдыхает, прикрывая глаза, словно от усталости. Словом, возвращается в свой режим «прочитай меня, если сможешь, но лучше сходи нахуй». — Потому что в детстве он все зубы об асфальт повыбивал. Отец учил его кататься месяца, наверное, три, но ничего так и не добился. Хэви не умеет держать равновесие. Вообще. Он и в своих ногах-то периодически путается, какой ему велосипед? А уж тем более байк и гонки с мамой.       — Уточни, понимаю ли я правильно, — сажусь ровнее, нарочно задевая Ди коленями, чтобы тот покривлялся еще чуть-чуть, но он, зараза, не кривляется. Только садится удобнее, словно копируя меня, и нисколько, кажется, не смущается тому, что мы едва ли не ногами путаемся, чтобы уместиться на диванчике. Куда делась эта его неприязнь к нарушению личного пространства? Взрослеет пацан?       — Значит, Хэви, имея гениальные способности к музыке, но не имея их к удержанию своего тела в равновесии, решил пойти по стопам матери, а не музыканта-отца, и податься в байкеры… Гонщики? Не важно. Решил сесть на байк, но при это совершенно не умеет кататься даже на велосипеде.        — Да.        — Это у вас семейное — лезть туда, где вам маслом не мазано? Ты с музыкой, Хэви — с байками.       — А это у тебя семейное, умника из себя строить?       — Да. Знал бы ты мою мамулю…       — Тебя мне за глаза хватает, спасибо, — сползая по дивану затылком, Ди почти ложится на него. И на мое плечо тоже. Обычное дело, казалось бы, в процессе правильной постановки пальцев на аккордах я ему и вовсе едва не на голову залезал, но после вчерашнего моего озарения я как-то иначе начал смотреть на привычные вещи.       — Да ладно тебе. Не ворчи, — улыбаюсь ему и вытискиваюсь с дивана, чтобы налить еще воды и застегнуть рубашку. Ди провожает меня пытливым взглядом, ожидая, по-видимому, дальнейших комментариев. — Хэви не умеет кататься, но решил податься в байкеры. Ты бесишься, потому что волнуешься за брата.       — Волнуюсь? Да сдался мне он!       — Как раз-таки сдался. Мне можешь не врать, Снежная Королева. Старшие за мелких всегда переживают, — допиваю второй стакан за пару глотков и оставляю его на столе, оборачиваясь к Ди. — А раз волнуешься, научи. Ты же с пятнадцати лет катаешь, в чем проблема?       — Не буду я его учить, — Ди отворачивается, предпочитая смотреть не на меня, а куда-то в окно.       — Почему-у? — не свожу с него взгляда, едва заметно улыбаясь. Мой желудок слегка напоминает о себе, требуя завтрака и пиво в качестве опохмела. Не вижу смысла и дальше играть в гляделки со стеной, поэтому лезу в холодильник. — Жрать будешь? Могу сделать яичницу, но бекона у меня…       — Потому что это тяжело.       Смотрю на Ди поверх двери холодильника. Он все еще пялится в окно, заметно успокоившись. Перед глазами почему-то возникает розовощекое лицо Глэма, работающего за текстом его очередной песни, и я залипаю, зависая на двери холодильника в ожидании более развернутого ответа.       Ди, заметив мой взгляд, хмурится, но со всей присущей ему смелостью пялится в ответ.       — Я бездарен в музыке, но занимаюсь ей, и я знаю, как тяжело пытаться преуспеть в том, в чем у тебя нет таланта. Ему будет тяжело, и он идиот, раз не понимает этого без прямого на то вербального указания.       — Зазнайка, — довольно щурюсь, все же вытащив из этого засранца пусть и завуалированное, но признание в том, что о брате он заботится. — Помоги ему. Научи. Знаю, ты бесишься на него за его способности к музыке, но ты мудрее. Весь в отца. Научи его, поднатаскай вместе с Ви, и все будет окей. Кстати, о музыке. У меня есть вопрос.       Ди, со сложным лицом переваривая мои слова, не сразу реагирует на последнюю фразу. Только спустя секунд пять смотрит на меня и вопросительно приподнимает брови.       — Почему ты ей занимаешься? Ведь ты хотел всего лишь научиться играть пару песен, чтобы удивить своих друзей или девчонку, не знаю уж деталей… Но ты ходишь сюда второй месяц, если не третий, прости, не считаю, и… — пожимаю плечами, — зачем?       Тишина. Вопрос зависает в воздухе. Это как-то неожиданно — я привычно жду от Ди мгновенного заумного ответа или на крайний случай какого-нибудь «не твое дело», но он лишь смотрит на меня нечитаемым взглядом и молчит. Пауза затягивается. Открытый холодильник морозит мне пятую точку, а я успеваю прогнать в голове свой вопрос еще разок. Может, я спросил что-то не то?       — Ди?       — Мне уже пора. Опаздываю в школу. Перенесем занятие на завтра, ладно?       Поднявшись с дивана, он подбирает свою гитару и закидывает ее на плечо, оставляя растерянного меня стоять посреди маленькой кухоньки с двумя парами яиц в руках и полным бардаком в башке. Как будто мне его там не хватало.       — Э, ладно, но если ты опаздывал, зачем гитару с собой…       Договорить я не успеваю, потому что Ди на своих тяжелых ботах пересекает трейлер в несколько шагов и выходит в оставшуюся незакрытой дверь. И даже не захлопывает, а прикрывает ее со всей доставшейся ему от отца аккуратностью и только после этого сваливает в закат. То есть в школу.       Стоящие на холодильнике часы показывают, что до начала уроков еще как минимум полтора часа.