Все дни и ночи будут наши

Только небеса могут представить, как счастливо они живут! Каждый день, каждый миг любят, и знают, что любимы! Лань Чжань считал благословением богов, придуманных и реальных, возможность хотя бы иногда видеть своего суженного, знать, что у него все в порядке. И его терпение, любовь, верность и преданность были вознаграждены. Его любимое чудо с ним вместе! Спит с ним в одной постели, прижимается ночью всем телом. Потягивается, как довольный кот, во время утреннего пробуждения, счастливо жмурится, хлопает рукой по постели: «Эй, Лань Чжань, гэгэ, ты чего не на месте? Непорядок! Кто здесь порядки нарушает? Яй-яй-яй, Ханьгуан-цзюн, коварный нарушитель порядков!». Лань Ван Цзи улыбается самими уголками губ, осторожно садится на краешек постели. В это время Вэй Усянь пытается завалить его на постель, одаривая любимого весьма многообещающей улыбкой. От этой улыбки хочется немедленно подчиниться всем шалостям, сбросить все одежды, и провести целый день в постели, не выпуская из объятий свое сокровище, целоваться сколько хватит сил, обласкивая уголок губ, родинку под губой. Лань Чжаню так и не удалось утолить свою жажду, поцелуи с Вэй Ином стали для него необходимостью, острой потребностью, которая восстанавливает все жизненные силы. Второй господин Лань просто любит часами смотреть на своего возлюбленного, позабыв о еде, сне. Он также любит проводить самими кончиками пальцев по лицу, убеждаясь — это не сон, вот же, посмотри, теплая, нежная кожа! Вэй Усянь становится невероятно тихим от таких ласк, изредка в его глазах поблескивают слезы, он болезненно закусывает губу: «Прости, что я был таким слепцом! Прости, гэгэ!». В ответ Лань Чжань тихо сглатывает, лишь по движению кадыка видно, что он тоже только что подавил болезненные воспоминания. Потупив взор, Вэй Усянь, прижимает внутреннюю сторону ладони Ван Цзи к своим губам, целует, грустно улыбаясь. Губы скользят по коже, но уже прижимаются к запястью, к тихому стуку пульса. И уже именно губами он считает пульс своего белого нефрита. Эта ласка приносит такое удовлетворение обоим, что моментально стираются и забываются все сожаления. Лань Чжань почти беззвучно постанывает, его лицо, плечи загораются нежным румянцем. Он отдает всего себя, свою душу, свою жизнь, выстанывая хрипло: «Только мой, Вэй Усянь, лишь мой!».