Безумие

      Каждый день надо было рисковать, жертвовать собой, либо своими собратьями, наблюдая за из смертью в агонии, чтобы потом видеть их здоровыми вновь. Сколько раз Булл наблюдал смерть Кольта. Десятки? Тысячи? Миллионы? Это было неизвестно даже самому розоволосому юноше. Он истекал кровью, лишался разных частей тела, сгорал заживо, подрывал себя, был проткнут насквозь. И все в деталях и красках было отпечатано в голове у Булла. И главный цвет этих воспоминаний — красный. Кровь, которая мелкими красными змейками утекает из мальчишки, как и его жизнь. Иногда она била потоками, когда бедняге сносили голову, и все остальные бойцы были по уши в крови Кольта. Еще в этих воспоминаниях был голубой цвет. Сапфирные стеклянные глаза, некогда сравнимые со свежими полевыми цветами представляли из себя фарфоровые подделки, раскрытые в ужасе и боли. Умирать всегда было больно. Но возрождаться еще больнее. На голый скелет будто бы нанизывали плоть, как на стержень тряпичной куклы. Хотелось рыдать и истошно вопить о помощи, махать руками, цепляясь за все подряд, но тело не слушалось, а руки крепко сжимали оружие раз за разом. Зачем же они участвовали в этих боях, раз было так тяжко? Деньги. Много денег. Байкер, который мог виртуозно только выпивать и орать песни оффспринга и кисс, да мальчишка, который только-только выбрался из отцовского дома, не умеющий совершенно ничего. Иногда Буллу приходилось готовить для Кольта, когда у бедолаги уж совсем ничего не получалось. Это было весело. Будто бы они были семьей.       Рокот пистолетов, гул и треск бревен оглушали до потери сознания. В ушах кипела кровь, а трепет собственного сердца, казалось, шел из самой головы. В висках болело, а глаза слезились от дыма и кислоты свежей крови. Она была везде. Булл видел, как убивали его друзей раз за разом, видел как рыдал Кольт, цепляясь за траву, крича : «Я БОЛЬШЕ НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ». Но никто не мог помочь, матч шел дальше.       Булл прятал по карманам кристаллы, выставляя мишенью себя. Он готов подохнуть еще сотню раз, лишь бы розоволосый мог успокоиться. Руки тряслись, было сложно спускать курок. Колосья спелой пшеницы больно били в глаза. За руку Булла держался Кольт, мелко подрагивая и всхлипывая. Выстрел. И Булл летит на земь с оторванной рукой, которую, наверное, унесло на другой конец арены. Кольт что-то неистово твердил брюнету на ухо, шептал и плакал, теребя Булла за здоровое плечо. Но у Бланко перед глазами уже было слишком бело, чтобы различить силуэт обеспокоенного мальчишки. Яркое свечение, которое, казалось, протыкает насквозь. Снова нестерпимая боль, которую байкер провожает с мелкими слезами на глазах. Перед ним Кольт, который отчаянно спасается от преследователей, жаждующих кристаллов. И Булла это б е с и т. Глаза наливаются кровью, а по венам начинает циркулировать живой огонь, который опаляет желание разорвать соперника в клочья. Брюнет срывается с места и сметает красную команду с ног, бьет мощными руками и ударяет тяжелой двустволкой по голове. Живыми не спастись от такого Булла В ярости На грани б е з у м и я. Кольт цепляется за своего друга как за спасение, рыдает в плечо, кричит, чуть ли не разрывая черную жилетку. Булл обнимает парнишку в ответ. И их сердца встречаются друг с другом. Матч окончен.       Бойцы видятся друг с другом после окончания, снова обнимаются, будто не веря в то, что они живы. Хотя. Они давно перестали себя чувствовать таковыми. Они были м и ш е н я м и, р а з в л е ч е н и е м. Они были пушечным мясом. И сами смирились с этим.