Помрачение сознания

Я не столько сплю, сколько просто дремлю, и практически сразу же просыпаюсь, когда щелкает замок и приходит Джастин. Он не окликает меня, видимо, опасаясь разбудить. Я тоже лежу тихо. Не снимая верхней одежды, он заходит в комнату, и мы встречаемся взглядами, но по-прежнему молчим. В руках у него какой-то огромный бумажный кулек, и на секунду мне становится смешно при мысли о том, что это могут быть розы. Я вообще-то не слишком люблю подарки от любовников – лишние напоминания и лишние эмоции совершенно не к чему. Но уж в любом случае утром после секса в постель букеты цветов мне точно не приносили. Это уже перебор. Я не против романтики и научился принимать ее как неизбежное зло в отношениях с Солнышком, но цветы!.. — Пожалуйста, скажи мне, что это, бл@дь, не розы, - прошу я. Джастин ничего не отвечает и только смотрит на меня. Внимательно и как-то оценивающе. А может и заворожено - я всегда путаю эти его выражения. Закидываю руки за голову и потягиваюсь, демонстрируя себя всего. Смотри, Солнышко. Смотри. Можно подумать до этого не насмотрелся! Лично я не против даже трахаться с ним в темноте – мы так хорошо знаем тела друг друга, что нам уже не нужен свет. Можно просто касаться и по изменившемуся дыханию угадывать реакцию. Однако, видимо, нет, не насмотрелся, потому что разглядывает меня так, как будто я ему предназначен на ужин после трехдневной голодовки. Я не против. Джастин медленно разрывает верх кулька, а потом переворачивает его и на меня падает целая куча шикарных, рыжих апельсинов, крупных, круглых и замерзших. При прикосновении ледяной кожуры я невольно вздрагиваю от неожиданности и холода, дергаюсь в сторону, ловлю первый попавшийся фрукт и кидаю назад в Джастина, который возмущенно ахает и, как только пакет пустеет, бросается на меня. На постели кругом разбросаны апельсины, пахнет цитрусом, а я пытаюсь вывернуться из-под мелкого и его мокрой от снега куртки, и ледяных застежек, которые буквально обжигают мою кожу. Правда, пытаюсь не очень активно, потому что Джастин уже успел найти ртом мои губы и теперь целует так самозабвенно, как будто мы не занимались примерно тем же самым последние двое суток. И учитывая, что я уже второй раз оказываюсь абсолютно обнаженным, лежащим под абсолютно одетым Джастином, я думаю, что мне надо будет выяснить, не появился ли у Солнышка какой-нибудь пунктик на эту тему. А если появился, то им обязательно надо воспользоваться. Но это все можно сделать потом. Сейчас я помогаю ему избавиться от шмоток и снова заваливаю на себя. Его тяжесть приятная и заводит. Мы обмениваемся поцелуями-укусами, оставляем засосы, впиваемся друг в друга пальцами до синяков, оставляем царапины на коже. Кажется, в этот раз мы не настроены друг друга щадить. Джастин пропихивает колено между моими бедрами, я усмехаюсь и слегка трусь об него. Солнышко вспыхивает до корней волос и тут же кусает меня в плечо – сильно, до отпечатков зубов – и шепчет будто в полузабытьи: — Я тебя отымею… так, как никто… Я смеюсь, он кусает еще сильнее, и мой смех переходит во вскрик, а потом я ловлю его взгляд и с вызовом заявляю: — Давай, Солнышко. Псевдожестокость, псевдовызов – наша обычная игра, и, бл@дь, почему бы нам не махнуться ролями? В ней все равно не бывает проигравших. Запах смазки смешивается с запахом апельсинов. Он готовит меня тщательно, даже больше, чем я ожидал от него. Через некоторое время, когда мое тело немного вспоминает, что от него требуется, Джастин сползает куда-то вниз и выделывает там ртом все, что только может прийти в его дурную белобрысую голову, трахая меня пальцами. Я кусаю губы и зажмуриваю глаза, направляя его голову, а потом дергаю за чуть отросшие волосы и тяну наверх. Я не закрываю глаз, когда он наконец входит, мне надо смотреть. Стоны рвутся сквозь зубы, я мотаю головой по подушкам, ласкаю сам себя торопливо и резко и дергаюсь навстречу его слишком медленным толчкам, просто потому что движения обманывают перерастянутые мышцы. Я слишком давно ни с кем не был так. И все равно это хорошо. Очень, очень хорошо. Джастин шепчет мое имя, гладит по соскам, по плечам, по шее, по лицу. Скользит пальцами по губам. Я машинально касаюсь кончиков языком, но тут же забываю об этом, стараясь справиться с загнанным дыханием, захлебываюсь воздухом и падаю на кровать. Его оргазм я едва замечаю. Я редко кому позволяю быть сверху. После Джастина никому. До Джастина немногим. Не потому что мне не нравится эта роль… Мне вообще в сексе почти все нравится. Ну кроме какой-то там совсем запредельщины. Я просто не могу обычно отдать столько контроля тем, кому не доверяю. А я мало кому доверял из тех, с кем оказывался в постели. — Можешь сбегать в «Нью-Йорк Таймс», поделиться, что ты меня трахнул, - сообщаю я потолку. Джастин, лениво поглаживающий мое бедро, пожимает плечами. — Не думаю, что их заинтересует. В Нью-Йорке вообще мало что кого-то интересует. Я бросаю на него быстрый взгляд, раздумывая, расскажет ли он мне когда-нибудь об этих восемнадцати месяцах, которые он провел в одиночестве и толпе Большого Яблока. Думаю, нет. Не в ближайшее время точно. — Я есть хочу, - замечаю после паузы, Джастин делает демонстративную попытку подняться и падает назад. — Ешь апельсин. Я не встану. Я достаю апельсин откуда-то из-под своей правой лопатки - слегка помятый, зато теперь теплый. — Между прочим, - притворно укоряющее говорю я, - мог бы завтрак сделать. Ты меня девственности лишил. Он неприлично весело ржет и перемещает свою ладонь мне на живот. — Ну, это ты загнул. — Она у меня восстановилась за это время, - возражаю я. Джастин смотрит на меня долгим взглядом, а потом качает головой. — Все равно нет. Ты кстати имя-то мое на утро не помнил, о завтраке я уже не говорю. Это правда. — Прости меня. Я первый раз извиняюсь не за то, что произошло полтора года назад, а за то, что был не слишком подходящим объектом для первой любви. И вообще для любви. Джастин поворачивается на бок и смотрит на меня. Его рука все еще медленно скользит по моей коже. — Я пытаюсь. Я киваю и начинаю чистить апельсин. * На следующее утро я просыпаюсь один. Джастин обнаруживается в студии, задумчиво смотрящим в окно на серое небо. Я подхожу ближе, обнимаю его сзади, касаюсь поцелуем-покусыванием голого плеча, наслаждаясь солоноватым вкусом кожи, и говорю: — Если ты не хочешь, чтобы я тебя изнасиловал на глазах у всего квартала, то лучше возвращайся в постель. Джастин выныривает из своих размышлений, улыбается, откидывая голову мне на плечо, и дает себя поцеловать. — Мы не можем, - отвечает он. – Нам пора собираться, чтобы успеть на свадьбу. Он прав. Дресс-код - белое и зеленое, и два продемонстрированных мне галстука, из которых выбирает Джастин, просто пугают. — Ярко-зеленый? – уточняю я, даже не пытаясь скрыть, что думаю по этому поводу. — Муаровый, - отзывается Джастин. — Ярко-зеленый, - поправляю я. – Солнышко, в мире есть много вещей, которых я не знаю, но мне точно известно одно – тебе от этого галстука надо держаться как можно дальше. Он хочет что-то сказать, но его перебивает телефонный звонок от Элайсы. — Мы уже выезжаем, - поспешно говорит Солнышко, включив громкую связь. — Не стоит, - отвечает ему та. – Вы все равно не доедете сегодня в церковь. Мост рухнул. — Что? — Ну не сам мост, конечно, - поправляется Элайса. – Под тяжестью снега проломились верхние стяжки и конструкции упали. Проезд закрыт. Приезжайте сразу в банкетный зал – по счастью, свадьба – это не что иное, как уикенд с кучей еды. Джастин пытается выразить свое сочувствие, но она отмахивается и вешает трубку. Ее голос не звучит расстроено или нервно. Когда мы садимся в машину, вокруг царят почти сумерки несмотря на то, что нету и четырех вечера. Небо темно-серое, а снег валит густой пеленой. — Видит бог, Брайан – до Бруклина мы с тобой сегодня не доедем, - мрачно предсказывает Солнышко. Я пожимаю плечами. — Доедем без проблем. Машина катит по глубокой колее, руль рвет из рук так, что у меня едва хватает сил его удерживать. Попытка съехать с колеи приводит к тому, что нас вышвыривает с дороги и мы зарываемся задранной мордой в сугроб. — Брайан, ты едешь по обочине, - сообщает мне Джастин шелковым голосом. Я выбираюсь задним ходом из сугроба и дальше мы едем почти без приключений – спасибо мощному двигателю внедорожника. Впрочем, мы все равно безбожно опаздываем на церемонию и пребываем только к началу самого банкета. Элайса встречает нас в белых джинсах и голубом свитере. — Рада, что вы все же добрались, ребята. — Брайан органически не способен не опаздывать, - вставляет Солнышко. — Конечно, - соглашаюсь я, - потому что кое-кто умудряется потерять собственный выходной костюм в собственной квартире. Элайса смеется, откидывая назад длинные прямые черные волосы. Поймав наши взгляды на ее наряд, она поясняет: — Платье осталось в лофте, а туда не проехать. — Какая жалость, - сочувствует Джастин. — Ерунда. Одену в другой раз – мы купили простенькое белое платье в стиле 40х, и Роберто расписал его цветной пастелью. Зато даже сейчас мы соблюдали все традиции: этот свитер новый, голубой и, насколько я знаю, Роберто за него на кассе ближайшего супермаркета не заплатил. — Роберто украл для тебя свитер? — Ну, идея принадлежала Марисе, но сама она сделать этого не могла – у нее не истек еще условный срок за то, что она пальнула в очередную подружку Роберто. — Но он украл? – допытывается Джастин. — Взял взаймы, - поправляет Элайса. – Я его верну после свадьбы. — А что тогда старое? – перебиваю я их спор о морали. — У меня завалялся кондом, который я таскала в кошельке лет с двенадцати. — «Несбывшаяся надежда»? – уточняю я. Она смеется и показывает на пробирающегося к нам с бокалом Уолта. — Я его сегодня, кажется, первый раз в жизни вижу одетым. Ему идет. Нас с Солнышком периодически разносит на разные концы зала, а потом мы снова сталкиваемся, как будто нас тянет друг к другу магнитом. Играет музыка, слышен смех, щелкают вспышки фотоаппаратов. Женщина с чудовищным сооружением на голове, украшенным половиной всех известных науке фруктов, и с декольте ниже всего разумного слезливо целует Уолта в щеку. Элайса ловит мой взгляд и демонстративно закатывает глаза. Питер легко касается моего плеча и протягивает бокал шампанского. — С чего такая забота? – уточняю я. — Мне не хотелось – Уолт заставил, а ему сегодня отказывать нельзя, - он молчит, а потом смотрит на меня в упор. – Мы неважно начали с тобой… и ты мне в любом случае не нравишься. — Да и ты мне не особо, - пожимаю я плечами, отпивая шампанского. — Но нам видимо придется найти общий язык. — Это еще зачем? — Джастину это будет приятно, - просто отвечает он. Я раздумываю пару секунд. - Давай я просто скажу Джастину, что мы отлично ладим, и тогда не будем, бл@дь, заморачиваться насчет дружеских отношений? — Идет, - тут же соглашается он с энтузиазмом и добавляет после паузы, - может ты и не так плох, как тебе нравится казаться… Джастин заметил, что в Нью-Йорке никому ни до кого нет дела – но он может гордиться. До его счастья явно всем есть дело. Солнышко стоит ко мне вполоборота и, качая головой, что-то кратко отвечает парню рядом. Я обнимаю Джастина сзади за талию и чувствую, как под моими руками его тело отпускает напряжение. — Это мой танец, - говорю я и утаскиваю его на танцпол. Мы нередко танцевали вместе, но нечасто по-настоящему вдвоем. Он прижимается ко мне, закидывает руки на шею, и мелодия медленно уносит нас. Огни переливаются, чужой смех и болтовня исчезают. Мы мягко соприкасаемся губами. Я прижимаю его еще крепче, пытаясь как-то выразить, что чувствую, и Джастин опускает голову мне на плечо, прижимаясь губами к шее. Я пытаюсь полнее запомнить это ощущение его тела в своих объятиях, вобрать в себя это тепло, запах, вкус его поцелуя. Я думаю о том, что, бл@дь, сделал все, что мог - просто все, что мог - чтобы разрушить это. Он тоже не раз мне помогал в этом. Я думаю, что мы могли и не встретиться на Либерти-авеню. Это страшно. Он мог уйти в ту ночь… Или в любую другую ночь. Я мог не прилететь в Нью-Йорк. Он мог отказаться говорить. Мы могли это все потерять. И из-за чего?.. Я привлекаю его еще ближе в объятия. Мы больше не танцуем, застыв где-то с краю зала. Я целую его губы, щеку, скулу и шепчу на ухо, просто потому что должен, не могу иначе: — Я люблю тебя... Я, бл@дь, так тебя люблю… Еще не успев открыть глаз, чувствую, как Джастин каменеет в моих объятиях и в следующий момент отталкивает меня.