Зарубки на тёмном дереве

Ночи на Палаване - тягучие и томные, исполненные сладостной прохлады, приглушенных пастельных оттенков заката да болезненно громких звуков первобытного мира, живущего подле них в том же ритме, что и десятки - сотни лет тому назад. Усталая нежность переплетенная с неукротимым первозданным хаосом, словно певучие звуки скрипки слитые с тревожными нотами рояля в мелодии, полной печального, протяжного повторения. Расслабленно раскинувшись на влажных лилейные простынях Серхио любит вслушиваться как усмиряется её прерывистое дыхание, постепенно вплетаясь в шелест моря, простирающегося до горизонта тихой гладью. Любит наблюдать, как в её глазах, сменяя алеющее зарево догорающего дня рождаются звезды, мириады незнакомых сияющих созвездий. Делая любимый, знакомый до каждой черточки образ, ещё прекраснее и мягче. Сказочнее. Словно на его груди расслабленно дышит не женщина - творение иного мира. Он любит эти долгие, неторопливые ночи. Так разительно не схожие с теми выцветшими в памяти, удушающе одинокими часами сумрака, переполненными болью и терзаниями, что проживал совсем недавно в этих же, казалось бы, широтах. Любит как до невообразимого обостряется в напевах предвечной мелодии восприятие, позволяя вновь восторженно открывать для себя насколько мягка её кожа под его пальцами. Как прерывист и неутомим пульс в тонкой жилке на запястье, что он чувствует губами. Как одуряюще, до боли волнуют сердце узоры, что Ракель выводит задумчиво и плавно. Очерчивая нежно, бесконечно чутко, грубые дорожки шрамов исчертивших его тело. Каждое её прикосновение, каждый орнамент усиливает щемящее чувство сладостной боли в груди, которое порой разрастается настолько, что сложно становится дышать. В первый же день их знакомства в Ханое, Серхио, сам того не сознавая, становится зависим от её грустной улыбки, порождённой глупым заверением в желании помочь - не зная как, не зная чем. В первую же их ночь - от вкуса её губ, от жара тела, столь идеально подходящего к его. От блеска её сияющих глаз - когда Ракель принимает окончательное решение остаться с ним на острове. От бархата её пальцев, рисующих неведомые руны на его коже - в момент их полного единения после близости всего-то в третий раз - в момент, когда рождается доверие. Когда, бездумно улыбаясь темноте, Серхио впервые ощущает как тонкие пальцы легко скользят по груди, чтобы замереть над ребрами, чей ровный узор под кожей навсегда нарушен грубой отметиной - побелевшей, но не смягченной временем. И от этой простой ласки впервые вдруг мягким обручем стягивает сердце и неизъяснимая мучительная радость разливается в груди. Как морская вода на побережье полирует гальку, мягко, но настойчиво сглаживая угловатость и рваные края камней; так и чуткие пальцы Ракель любовно стирают из его памяти всю боль, что стоит за ними. Все страхи. Позволяя перерасти и позабыть ту неестественную тягу к одиночеству, что он взращивал годами - кто одинок, тот не может быть покинут. Неторопливо. Настойчиво. Мягко. Мягче, чем прикосновение матери к младенцу. Красноречивее, чем любые слова. Ночь за ночью, день за днём, неделю за неделей её сияющие глаза, обращенные лишь к нему да лёгкие пальцы на бесчувственной полоске кожи сотворяют, словно диковинный сосуд из грубой глины, из него нового человека. Более свободного, более открытого, более счастливого. Бесконечно любимого.