Отражение

       Когда Перл впервые услышала о судьбе Розы, то, как бывало почти во всех мелодрамах, сиюсекундно продалась неверию, потому за машкерой всё ждала, когда Аметист вот-вот выпрыгнет перед ней с плутовато-приторным воплем «купилась!».        Только этого всего не случилось, а Перл всё равно до последнего отказывалась верить, не замечая, как связки начали разрываться от надломанного хохота, прерывающегося на хриплый кашель. Грег смотрел на неё так, будто она находилась в состоянии агонии. Так, словно её участь — куда страшнее, чем потерять любимую женщину. Глупый, думала Перл. Как и все вокруг.       Иногда она жутко завидовала Гранат, скрывающей снопы горечи за подавно оглохшим равнодушием.        Когда осознание болезненно-горько вышибло из неё все сомнения, в ту секунду, когда один опрометчивый выдох показался выстрелом в голову, Перл забилась в угол зала, прижав к себе колени. Хотелось бы заплакать и забыться, но тягучее «Роза бы не стала так делать» угрожающе метко и агрессивно ставило красный крест, перечеркивая все возможности. Невольно она словила себя на мысли, что абсолютно не знала, что бы предприняла на её месте Роза.        Роза не позволила бы себе сложить руки ни в какой из всевозможных ситуаций.        Роза не стала бы искать утешение в мертвенно-соболезнующих взглядах семьи.        Роза не желала бы вскинуть руки к небу с оскорбленно-жалким «так нечестно!».        Перл — не Роза с ног до головы, ни в коем случае, но почему-то она так отчаянно и упрямо пыталась ею стать. Перл нисколько не сомневалась в своём стремлении.        Но почему-то когда Аметист огорошила её вопросом, что им делать дальше, то подсознание ужасающим Вельзевулом искажалось в злоречивом оскале, сломанной пластинкой повторяя в рокочущем шепоте, что она — не Роза, отнюдь. Роза Кварц, как бы то ни было, давно бы встала на ноги, после чего помогла бы встать за ней и другим. Перл мечтала, чтобы она помогла сейчас встать и ей, бедной и потерянной девочке-самоцвету.        Её поток мысль, как и гробовое безмолвие, стальными тисками обхватившее их подобно беззащитным детям, прервал раскатившийся по залу плач проснувшегося ребёнка.        — Всё хорошо, Стивен. Всё хорошо, — но Грег, в руках подобно колыбели раскачивающий сына, пытался убедить в этом скорее себя. Стивен-то мал, вряд ли понимал хоть часть происходящего вокруг него.        Перл же, нервно дёрнув веком, схватилась за волосы, пальцами обхватывая корни и норовя вот-вот сорвать с себя все пряди до самого конца. Это же смешно, это же до абсурда нелепо и можно было бы записать в сборник глупых анекдотов на ночь. Сама великая Роза Кварц, лидер Кристальных самоцветов, так добровольно и бездумно отдала свою жизнь ради человеческого ребёнка!        — Гранат… — протяжно-жалобно — даже не узнав поначалу саму себя — протянула Аметист, когда обычно тактичная и собранная Перл в такой несвойственно ей форме отворила ближайшую дверь с ноги и покинула дом.        — Она будет в порядке, — в присущей ей манере отдёрнула та и Аметист, по правде, впервые в жизни пробило холодом от звучания её голоса. Бесстрастного и прямого, словно ей и всё равно, что Розы отныне не было рядом, что всегда сильная и бойкая Перл заперлась в себе, а у овдовевшего Грега на руках остался маленький сын.        Но ведь и Гранат всё понимала. И Гранат чувствовала, как фантомная боль внутри затягивалась запекшейся багровой нитью на рваных мышцах, а раздробленный в шматы мир необузданно содрогался в один такт с участившимся пульсом.        В конце концов, Стивен — ни в чём неповинное осиротевшее дитя с глазами матери. Возможно, однажды Перл, для которой такое реликтовое «моя Жемчужина» из её уст станет чуждым, возьмёт его на руки, посмотрит на него и внезапно для себя поймёт, что то словно Роза смотрела на неё оттуда глазами своего сына. Гранат молилась, чтобы это случилось как можно скорее, потому как её, такой разбитой и готовой со всей неожиданностью разразиться в скулеже, она видела впервые. И хотелось, чтобы это было так в последний раз.        Гранат знала, что если она ушла, то появится, скорее всего, поздно, как обычно делала и Роза, которой всегда в такие моменты нужно было время, чтобы побыть в единстве с самой собой. Наверное, по этой причине она и не стала подолгу, как и Аметист, ждать её возвращения, будучи уверенной, что вернётся, когда разберётся с червями грызшими её болями.        Как ни странно, Гранат нисколько не ошибалась. Шлёпая по освещенному лунным проблеском песку, Перл думала, что хуже оказии в её искаженной до краёв реалии существовать и подавно уже не могло. Она застряла в этой чёртовой планете, где из родни ей требовалось считать холодно-отстраненную и постоянно дурашливую самоцветов, а вместе с тем — постоянно ходившего в чудаковатой и нелепой одежке мужика, каким-то неведомым образом охмурившего в молодости саму Розу Кварц. Чуть ли не сорвавшись на гортанный рык, она не забыла упомянуть про себя и про мелкого, вечно орущего с поводом и без. Ей до скрежета хотелось верить, что Роза оставила их вовсе не ради этой штуковины, которую чёртов Грег прозвал глупым именем Стивен.        Перл нисколько не поинтересовалась малышом, когда вновь ступила в дом. Почему-то это было самым последним, что её сейчас интересовало…       …и потому ей было крайне тяжело объяснить, почему она не прошла мимо комнаты с кроватью, в которой спал сын Розы. Спал? Перл готова была поспорить, что слышала там всхлипы.        Она осторожно вошла внутрь, сквозь нарушаемую серпом луны темноту глядя на кровать, над которой хороводом медленно-медленно кружились свесившиеся игрушечные вертолеты. Сложив замком пальцы, она посмотрела внутрь кровати. Туда, где забился в несчастный и дрожавший комочек Стивен.        На мгновение Перл позабыла, что ещё пару минут назад готова была обвинить этого ребёнка во всех бедах и хотела бы посетовать на всех за то, что посмели оставить его в таком состоянии в полнейшем одиночестве, а потом отдернула себя: горе — общее, отнявшее все силы и оставившее за собой лишь обжигающую горечь на языке и душе, и винить кого-либо было чересчур эгоистичным.        Но она, истинная вояка и самая близкая к Розе, та, которую ни одной тварью этого мироздания не напугать, абсолютно не знала, как вести себя со столь беззащитным существом. Когда ей взбрело в голову взять его в руки, то она поначалу отдернула себя: мал ведь ещё, хрупкий, а она, растяпа, возьмёт да и навредит ему что-то ненароком. Тем не менее, судорожно выдохнув, Перл боязливо взяла на руки младенца, так, будто держала ядовитого змея. Глаза Стивена — мокрые и красные, а по щекам разлеглись еле заметно влажные полосы. Точно он понимал, что произошло.        Перл прикрыла глаза и едва-едва представляла, что ничего из пережитого не случилось с ними, но стоило их открыть — её снова накрывало бременем ночи.        — Что ж, у нас с тобой общее горе, малыш.        Стивен выглядел так, будто он понимал всё, понимал все её слова.        Стивен смотрел на неё понимающим и умиротворенным созерцанием.        Стивен смотрел на неё совсем как Роза.        И от этого взгляда что-то холодное тянулось по позвоночнику и заставляло дрогнуть.        Но Перл, слабо дёрнув уголком рта, лишь насильно заставила себя улыбнуться и осторожно укутала ребёнка в тонкое одеяло.        По правде, она никогда не представляла себе, каково это, держать на руках столь уязвимое и хрупкое существо. Она, казалось, была не создана для материнства, потому умиротворенное сопение малыша ей отчего-то показалось нечто теплым и светлым. Будто внутри неё разом посветлело, хотя Перл понимала, насколько это было невозможно. Её рана всё ещё свежа.        Стивен в её руках осоловело засопел на смену всхлипам, что на кое-какое мгновение порадовало самоцвета. Она держала его бережно, так, точно он мог упасть по одному неосторожному действу с её стороны, но отныне более уверенно. Смотря на него, такого спокойного и прильнувшего к ней, Перл удивилась самой себе. Инстинктам, которые в ней внезапно пробудились. Будто Стивен не был сыном Розы. Будто Стивен был её сыном. Её, и ничьим больше.        И Перл, в общем-то, нравилось то, как это звучало.        — Тебе, наверное, уже успели это сказать до меня тысячу раз, да и эти слова наверняка потеряли смысл, но… всё будет хорошо, не так ли?        Он словно с самого начала принадлежал ей. Не Розе. Не Грегу. Именно ей и никому больше. То, как Стивен засыпал на её руках, то, как он сразу успокоился, стоило ей коснуться до него. Темнота ночи обнажала её другую, доселе неведомую никому в этом мире сторону. Темнота ночи превращала отважного воина в хрупкого и мягкого защитника, на руках которого в полнейшей безопасности спал новорожденный младенец. Перл знала: она никогда не будет Розой Кварц. Не в её силах будет совершить её доблестные подвиги заново и самостоятельно залатать брешь её кончины, но она могла стать второй матерью для Стивена. Они оба могли помочь друг другу с общей раной.

XXX

       Золото небесного бархата солнечными лучами опадало на укрытую неосязаемым покровом траву, на которой расположились давно пожухлые и намекавшие на осень цветастые листья. Стоя у лестничного парапета, Аметист увлеченно запихивала в рот чипсы — Перл, не будь она занята, начала бы нотации за вредную пищу — смотрела на открывшуюся ей примечательную картину: мягко приземлившаяся на травянистую почву Перл подняла над собой Стивена, улыбчиво тянущего к ней свои маленькие ручонки. Они слишком часто были вместе. Со стороны это выглядело как никогда мило, потому что… Это же Перл, подчеркнула Аметист. Стойкая и сдержанная, а ещё больше всех таившая скорбь по кончине Розы.        — Я же говорила, что она будет в порядке, — сквозь отдаленный смех ребёнка услышала она бесстрастный голос Гранат.        Аметист, сжимая шуршавший пакет, кивнула, решив напоминать себе хоть изредка прислушиваться к её словам.